Наваждение

– Liebe, ты не мог бы подать мне ту папку? Я подозреваю, что именно в ней хранятся документы с тендерными закупками за прошлый месяц. Все никак не разберусь, почему у нас дебет с кредитом не сходиться, – пробормотал Рейх, уставившись в бланк мутным взглядом. В рабочем кабинете царил настоящий хаос. Как только поступила информация о неправильном распределении средств, выделенных на военную технику, фюрер взялся за исправление ошибок штатских сам. Вот уже как четыре часа он неотрывно сидел над бумагами, тщетно пытаясь понять, откуда произошла такая огромная утечка средств. Весь стол был завален месячными отчетами (что по содержимому своему, однако, не совпадали с тем, что докладывали ему лично), одиноко в углу складываются немытые кружки с кофейной гущей. Добрая часть бессмысленных бумажек валялась на полу, куда они были скинуты в порыве гнева по причине своей бесполезности, и теперь одиноко пылились, забытые. Во главе всего рабочего хаоса восседал сам Третий Рейх – великий диктатор, что прямо сейчас походил, скорее, на блеклую пародию самого себя: измученный, уставший, его глаза – прежде голубая сталь – теперь напоминали талую воду. Взгляд его еле фокусировался и уже лениво «бегал» по строчкам. Ему явно не хватает отдыха… И лишь УПА, который оставался относительно бодрым, все еще не терял надежду решить проблему в кратчайшие сроки. Юноша, что буквально недавно пополнил ряды союзников Великогерманского рейха, уже мог похвастаться тем, что стал практически его правой рукой. Конечно, стать таким приближенным человеком самого фюрера довольно трудно, но, судя по нелесным слухам, у повстанца к нему особый подход… – Вот, держи, – подает он документы. И случайно, буквально на мгновение, замечает, как Рейх кивает в пустоту, а сам пристально смотрит на его запястье. Невольно к щекам юноши приливает румянец. Он вспоминает, как клыкастый однажды упомянул, что обладает виеной (если не ошибаюсь, именно так называется фетиш на вены), причем в довольно острой форме. Повстанец же – счастливый обладатель тонких запястий, на которых, сквозь молочно – бледную кожу, были отчетливо видны синие «линии жизни». Благо, опасения не подтвердились. Фюрер просто забрал папку, осторожно и, как он думал, незаметно огладив хрупкие пальчики на прощание. – Спасибо тебе, – как – то заторможено выдал он, бегло просматривая бланки и подсчеты. Брови немца были сведены к переносице, а со рта, незаметно, правда, иногда слышалось шипение. От длительного нахождения в одной позе его тело онемело, а плечи, которые и так никогда не расслаблялись, затекли достаточно и теперь лишь болезненно ныли. Непроизвольная судорога пронзила его спину. – Чтоб тебя! – тихо выругался Рейх под нос. Он полагал, что его адъютант, который, несомненно, так же углублен в работу не заметит дискомфорта своего начальства. Показать свою усталость – признак слабого. Поистине сильные личности готовы терпеть любые изнурительные условия, несмотря на свое состояние, если того требуют обстоятельства. Однако полагать, что УПА не заметит его мучений, было ошибкой. Несомненно, тот старался никоем образом не отвлекаться от поставленной задачи, дабы не разочаровать начальство. Но ведь… – УПА, что ты…, – высказывание было прервано рваным вздохом, что вырвался из груди фюрера, – творишь…? Аккуратные массажные движения были хоть и не к месту (увидь их кто так на рабочем месте – и вопросов не избежать), но прекрасно справлялись с ролью релаксации. – Мой фюрер, поднимите, пожалуйста, лопатку, – попросил повстанец. – Зачем? Что такого может. А! Аккуратнее! – болевой поток в области шеи заставил знатно поднапрячься, – ты что, собираешься сломать мне шейный позвонок?! – Я просил вас посодействовать. Болевое ощущение – следствие вашего нежелания сотрудничать, – спокойно ответил УПА, – если бы вы сделали то, что я просил, я бы без проблем нашел нужные мышцы. Боль или онемение значат то, что я промазал и случайно надавил на нерв. – Случайно, – бурчал Рейх, – ты просто издеваешься надомной. Но как бы он не бурчал, процесс шел полным ходом и, к его удивлению, приносил отличный результат. Осторожные круговые движения шли вдоль шеи, уделяя внимание позвонкам. – Вы слишком перенапрягаетесь, – упрекнул юноша, – вам ли не знать, что зажатость в этом месте вызывает головные боли, на которые вы так часто жалуетесь. Я уже не говорю о более глобальных последствиях. – Ну, давай, попробуй меня еще запугать, – с ухмылкой сказал Рейх, который уже начал потихоньку расслабляться. – Постоянное напряжение мышц шеи и плеч чревато. Не только мигренями, но и защемлением нервов, к примеру, радикулитом, – перечислял повстанец, – а также негативно воздействует на внешность. Могут появиться отеки и ранние морщины. – О mein Got, как же мое прекрасное лицо будет обезображено, – драматично всплеснул руками фюрер, – что же мне делать. Отеки погубят мою карьеру. Минутная пауза была разорвана звонким смехом обоих. Напряженная атмосфера начала постепенно сходить на нет. – И все же, я настоятельно рекомендую тебе отдых, – напирал УПА. – Мы уже на ты? – с напускной деликатностью поинтересовался немец. – Извините, пожалуйста, мою фривольность, я, – поток бурных извинений был бестактно прерван. –Розслабся, давно нужно было это сделать, – с улыбкой ответил Рейх, – еще с того вечера. Юноша густо покраснел и прикусил губу, надеясь на то, что из-за спины этого не было видно. Да, тот вечер он помнил и помнит до сих пор. Как вечер в кругу семьи его фюрера закончился пьяным душеизлиянием и признанием в чувствах, что так долго терзали сердце. Да, тогда ему явно повезло. Тот ответный поцелуй и незатейливые ласки, что сводили с ума от одной мысли, что это делается из – за взаимной симпатии. Поначалу было сложно принять ответные чувства к своей персоне (все же, длительное влияние комплексов не прошло незаметно), но эти многозначительные взгляды – искорки, легкие касания и, совсем редкие, но оттого и такие ценные, короткие поцелуи смогли убедить зажатого парня в правдивости слов. Только вот не хватало … того самого. – Сними рубашку, – сказал УПА. – Вот так, без прелюдий? – хохотнув, ответил ему фюрер. Юмор у него был специфичный, но не лишенный яркой нотки харизмы. Поэтому юноша, хоть и изрядно покрасневший, не сдержал смешка. –Очень смешно, – наиграно обиженно сказал он, – я просто хочу размять твои плечи. Где – то на полке в шкафу я видел эфирное масло, – бубня себе это под нос, повстанец отправился на поиски ароматического масла. С помощью него можно было не только провести ароматерапию, но и сделать массажные движения более мягкими. «Ваниль или лаванда?», ¬– пузырек с неизвестным содержимым перекатывался в руке, – «Да какая разница? Масло есть – самое главное». УПА развернулся, готовый вернуться к массажу, но вспыхнул как спичка, бросив взгляд на Рейха. Его тело было неплохо сложено. Не сказать, что атлет, но явный признак мускул – результат изнурительных тренировок – все же был. Вытянутый как струна, он источал убийственную ауру. Красив черт, что уж сказать. – Чего застыл? – голос вывел парня из транса, – взялся помочь – будь добр, доведи дело до конца. К тому же, мне сейчас без рубашки прохладно, учитывая постоянные сквозняки в нашем кабинете. Советую поторопиться. Диктатор, будто не замечая смущения повстанца, прошел к кожаному диванчику и лег на живот, удобно подложив руки по голову. Преодолев минутный ступор, УПА подошел к Рейху и, поставив пузырек с маслом на кофейный столик, что стоял возле подлокотника, осторожно провел кончиками пальцев вдоль позвоночника. Вдоль напряженных мышц прошла волна мурашек. – Положи, пожалуйста, свои руки вдоль тела. Твои лопатки слишком выпирают, я не смогу размять суставы. – Да, конечно, – фюрер невозмутимо поменял позу, повернув голову в сторону армии. – Что ж, думаю, можно начать, – сказал юноша, приступая к работе. Он осторожно открыл бутылочку с эфирным маслом и, выдавив несколько капель, начал постепенно втирать его в кожу. Чем дольше руки повстанца делали свою работу, тем заметнее был положительный эффект массажа. Шея, плечи, спина – суставы, что были напряжены месяцами, начали постепенно расслабляться. В комнате витал приятный аромат лаванды, и, казалось, ничто не могло нарушить эту своеобразную идиллию. УПА настолько увлекся процессом, что даже не сразу заметил, как теплая, слегка шершавая ладонь, плавно гладит его ногу. Лишь когда длинные пальцы, как бы невзначай, задели внутреннюю часть бедра, юноша заметил назойливые действия фюрера. – Рейх, что ты делаешь? – осторожно начал он. Не сказать, что это не было приятно, просто слегка… неожиданно. Рейх, не делавший ранее намеков и особо активных действий, сейчас настораживал и, как бы стыдно не было признавать, вызывал у юноши интерес. – Залезь–ка сверху, – мурлыкнул немец. Расслабленное лицо не выражало никаких эмоций, и лишь небольшая многозначительная улыбочка играла на его устах. «Не похоже, что он шутит», – про себя подумал парень, – «Хоть и относиться он ко мне лояльно, но испытывать его терпение себе дороже. Кто знает, как он поведет себя, если я ослушаюсь приказа. Или же, это, скорее, ненавязчивая просьба? В любом случае, лучше сделать то, что велено. В этом ведь ничего такого нет, правда?» Осторожно перекинув ногу, УПА сел на «мягкую часть» нациста и, стараясь унять волнение, что пришло буквально из неоткуда, продолжил процедуру. Только вот, что–то неспокойно сиделось на новом месте: то ноги затекали, то у самого спина ныть начинала из-за статичной позы и, в общем, было некомфортно. Через насколько минут, когда силы сидеть прямо были почти на исходе, юноша на мгновение потерял контроль над действиями и чуть сильнее надавил под лопатками. Недолгий, но вполне себе громкий стон со стороны Рейха, эхом прокатился стенами кабинета. Когда спустя мгновение до повстанца, наконец, дошло произошедшее он, изрядно покрасневший, осмелился спросить: – Мой фюрер, все в порядке? Я сделал вам больно? – волнение не минуло зря. Голос его дрогнул на последней фразе. – Нет, просто ты как раз расслабил нерв. Так хорошо, – потянулся тот. – Не делай больше… так, – превозмогая стыд, сказал УПА. Парню язык не поворачивался сказать задуманное. – Если только ты просишь…, - с присущей усмешкой ответил наци. Голос его стал слегка игривым. Похоже, что ситуация его забавляла и не приносила никакого дискомфорта. Чего нельзя сказать о повстанце. Юноша продолжал мять спину, но более осторожно, опасаясь сделать что-то не так впредь. Он и так сопел от легкого волнения, так еще и немец снова начал дразниться: колени парня, что восседал сверху, были точно на уровне его глаз. Еще чуть потянуться рукой, и достать до бедра проблем не составит. Так к дискомфортной позе добавились теплые ладони, что медленно оглаживали икры и бедра. Тонкие пальцы, казалось, были везде и мешали сосредоточиться на работе, даже брюки не были им преградой. Напротив, тонкая ткань, что плотно прилегала к коже, только усиливала эффект. Нежные касания, доставляли удовольствие и, как бы ни было повстанцу стыдно признавать, будоражили непонятные доселе чувства. И хоть ласки прервали массаж, немец, не смотря на прервавшийся релакс, увлекся своими действиями. Внезапно, кисть дернулась ниже и случайно проехалась по внешней стороне бедра, в опасной близости от паха. УПА, не ожидавший подвоха, был в весьма расслабленном состоянии, и не смог сдержать внезапно вырвавшийся полу-стон. Юноша покраснел, когда понял, что произошло, но, похоже, что Рейха это не смутило. Напротив, он продолжил ранние махинации, время от времени переходя на новое местечко. Повстанец напрягся и, слегка поерзав на месте, решил, что нужно что-то предпринять. Все же, не понимая настроя своего фюрера, он был в замешательстве. Он всегда понимал его с полуслова, а сейчас не имеет ни малейшего понятия, что же тот удумал. Нужно было ретироваться оттуда поскорее. «Да, именно, сказать, что уже закончил, а теперь мне необходимо вернуться к своей работе», - успокаивал себя в мыслях УПА, - «В конце концов, я по прежнему нахожусь на работе и мне нужно приступить к выполнению своих прямых обязанностей». Так успокаивая себя в мыслях, юноша осторожно поднялся и уже поставил одну ногу на паркет. Но осуществить задуманное ему так и не удалось. За своими переживаниями он не заметил, как Рейх, резко поменяв положение, охватил его талию со спины и потянул на себя. Онемевшие ноги не смогли устойчиво функционировать, поэтому парень даже не успел осмыслить суть происходящего, как уже падал спиной к немцу. Завалившись на диван, наци плотно обхватил запястья повстанца одной рукой, а другую устроил на его талии. – Куда же ты так подорвался? – шепнул ему на ухо Третий. Его дыхание опалило ушко, что забавно дернулось и покраснело, от нарастающего стыда. А стыдиться, право, было чего. Придя в себя, УПА понял, что сидит у фюрера на коленях, тесно прижимаясь спиной к его груди. Румянец прилил к щекам, но он старался не терять самообладание и отвечать достойно: – Я закончил массаж и решил, что мне следует возвращаться к поиску и заполнению документов, – ответил повстанец, – разве я сделал что-то не так? – Все-то ты за работу волнуешься, – съязвил нацист. Хоть и не особо грубый, но он любил использовать многочисленные колкости в своей речи. – Но ведь ты сам говорил о том, как ненавидишь оставаться допоздна. Нам сейчас нужно бросить все силы, чтобы залатать финансовую дыру. Иначе не миновать новой волны бумажек и разборов…, – под конец УПА слегка притих. Толи перестал быть настолько уверенным, толи заметил, в каком щекотливом положении сейчас находится. – Что – то не так? – невозмутимо поинтересовался наци. – Слезь с меня, – тихо попросил повстанец, – мне немного больно от давления на руки, – юноша слегка приврал. Ему не было больно, лишь до помрачения стыдно и некомфортно. – Конечно, – наконец запястья армии оказались свободными, и он с облегчением вздохнул, инстинктивно потирая слегка затекшие конечности. Но стоило только расслабится, как Рейх подхватил его под поясницу, и потащил на себя. Укладывая парня поудобнее на своей груди, немец стащил плед, что лежал сверху на спинке, и укрыл их. – Так комфортнее, не так ли? – риторически поинтересовался он. Самого фюрера все вполне устраивало. Руки машинально потянулись к русой макушке, начиная перебирать волосы. Атмосфера была спокойной и располагающей к тишине и покою. – Перестань, кто–то ведь может зайти, – запаниковал УПА. Да, может ему и не хватало этого на протяжении нескольких недель. За работой вообще редко выпадала возможность просто повалятся на кровати лишний раз, что уже говорить о встрече с его фюрером в неформальной обстановке. И, черт, как же был велик сейчас соблазн просто взять и поддаться на эту маленькую провокацию. Позволить себе прижаться ближе, к горячей вздымающейся грудной клетке, насладится медленным стуком сердца вблизи, монотонным перебиранием его локонов. И, возможно, все же осмелится попросить еще один, самый маленький, поцелуй. Но юноша сквозь силу питался встать, вопреки своим реальным желаниям. «Долг превыше этого. Потерплю еще немного», – думал он, так и откладывая раз за разом возможность отдохнуть. – Хочешь сказать, что будешь действовать в угоду «хрупкой» психики этих раздолбаев, – хмыкнул Рейх, удерживая юношу на месте, – я ведь знаю, что далеко не об этом ты думаешь сейчас. Хоть внутри юноша слегка похолодел, виду не подал, и, как ни в чем не бывало, ответил: – Не понимаю о чем ты, – но глянув в лицо немцу, и увидев ироничную ухмылку, армия понял, что пререкаться бесполезно, – я просто… понимаешь, я не мог, ну… не подумай, что мне не хочется проводить с тобою время. Правда, я ценю, когда мы можем вот так побыть вместе, я только – Только не можешь сказать о своих желаниях, – устав от робости, дополнил за парня наци, – я давно заметил. Почему же? Что тебя так смущает, Süss? Он приподнял парня на уровень своего лица. Теперь, полностью отрезав пути к отступлению, немец прижал УПА к себе, легонько поглаживая его щеку. – М… – в легкой задумчивости парень прижался к желанному теплу. Как же ему этого не хватало. И уже не так беспокоил знойный холод в вечно мерзлом кабинете, и документы, кажется, никуда не убегают. Да и разве важно, что там Грувер опять нахимичил в итоговой таблице, когда знакомые сухие губы аккуратно выцеловуют скулы. Касаются носа, подбородка, спускаются ниже, к чувствительной шее, целуя вплоть до яремной ямки, вызывая расслабленный выдох. – Поехали домой, – тихо говорит Рейх. Сейчас он, наконец, более–менее спокоен. Руки его медленно спускаются к пояснице верхнего, огибают преграду, в виде края формы и портупеи, и скользят вдоль оголенной кожи спины. Он чувствует мурашки на теле и легкий смешок сверху, из–за незначительной щекотки, но продолжает. Очерчивает лопатки, нежно проглаживает вдоль позвоночника, вызывая изумление и легкий стыд у партнера. – Мы разве закончили на сегодня? – уточняет армия. Тяжело сосредоточится, когда у тебя так бессовестно шарятся под рубашкой. Но, черт, как же хорошо… – Разве проблема взять отчеты с собой? – риторически интересуется наци, – будет чем камин топить. – Разве ваша супруга сегодня не дома? – цепляется за последний аргумент юноша. Слишком приятно, слишком ласково губы его фюрера ласкают шею. Обхватывая пульсирующие от приятного напряжения венки, оставляя влажные следы и мелкие покраснения на коже. Если сейчас он поддастся на провокацию, то потом уже не уйдет, не уйдет больше никогда. И плевать на репутацию и мнимое семейное счастье, что полагалось его партнеру по статусу – все это уже не важно, когда одна ладонь, оставляя спину в покое, перемещается на внутреннюю часть бедра, дразняще пощипывая, всячески побуждая к быстрому принятию решения. Либо он ответит сейчас, либо немец возьмет его на этом самом диване. До дрожи в коленях, до криков на всю канцелярию. – О, я уверен, что она не будет против еще раз навестить Чехословакию. Тем более, что бегает – то она к своему любовнику – поляку, – не останавливаясь, парировал Рейх. И продолжал: – Так что? Решай быстрее уж. Но они оба уже знают ответ. Потому что слишком обидно было бы отпустить армию просто так, упустив возможность понежиться в объятиях завтра утром. Потому что слишком безрассудно вот так упустить возможность перевести их отношения на новый уровень. Именно поэтому, сидя на заднем сидении Опеля, не обращая ни малейшего внимания на странно поглядующего шафера, наци с удовольствием приобнимает посапующего парня, целуя в висок. «Пусть отдохнет. У нас еще куча времени, чтобы разнообразить наш досуг», – улыбнулся про себя Рейх, – «Но не сегодня…».