Назад в будущее

Солнце уже лениво поднялось на самый верх, а теперь томило духотой народ, которому казалось из-за неё, что застыло время, и тянется так же медленно, как они. Однако, время отказывалось с этим соглашаться, и утверждало, что было около полудня, и оно не намерено задерживаться ради каких-то лентяев, которые только выбрались из постелей. А те, кто выбрались раньше других, сейчас брели по улицам, сливаясь в однотонную толпу в лёгкой светлой одежде. Из неё выделялись двое—женщина с подростком, проталкивающиеся между сонливых горожан. Женщина была в плотной белой рубашке с короткими рукавами и цветастой юбке до колена, из-под которой виднелись аккуратные ноги в летних бежевых туфлях. Она чуть дышала от жары и духоты, а на сгибе локтя висела кожаная сумочка. Укладка была безнадёжно сбита из-за быстрой ходьбы, а лак для волос чуть ли не таял. Рядом шагал её сын, 17 лет, но больше пятнадцати ему в жизни никто не давал, и любопытно озирался по сторонам. Он впервые был в этой части города, и с интересом разглядывал среднестатистических жителей Расчёсок, как прозвали этот район. Несмотря на его выделяющуюся мать, он сам привлекал ещё больше внимания прохожих своей чёрной одеждой, на которую жарко было смотреть. Плотные джинсы и майка не были способом протеста или попыткой выделиться, ему просто нравилось. Почему нет? Чёрные волосы, зачёсанные назад, отражали солнечный свет, из-за чего поблёскивали, как и кожаная перчатка на руке. Вот, они приблизились к большому серому дому, который зло ощетинился антеннами и будто навис над улицей, и зашли во двор, лишая Расчёсочников возможности странно на них смотреть. Изнутри серый дом оказался веселее. Во-первых, он был вовсе не серый, а солнечно-жёлтый, что уже радовало глаз новоприбывших. Во дворе сидели какие-то дети, и странно на него смотрели. Не было ясно, какую эмоцию выражали их серьёзные глаза, но казалось, будто они принюхивались, стараясь определить, чем пахнет новенький. Им было ясно, что он пришёл не на встречу с кем-то, а останется с ними. Ясно было по взгляду, походке, нервному оглядыванию по сторонам. Они видели много таких, и могли предсказать каждый вдох вошедшего. На уровне глаз стены были расписаны рисунками и фразами, вчитаться в которые парень не успел, и его мать затащила его внутрь, но там оказалось ещё больше такого. Все стены были заполнены рассказами жителей о себе, своей жизни, жизни других и жизни Дома. Это обрадовало его—это место можно прочитать, как открытую книгу. Запутанную, может быть, на другом языке, но книгу. Он бросил себе вызов вникнуть за оставшийся до выпуска год, назвал себя скептиком за чрезмерную веру тому, что написано, и вынужденно отвлёкся. Кабинет директора выделялся чистой дверью, что удивляло. Мать парня смерила его взглядом «только выкинь что-нибудь, и...», а потом затащила за худую руку внутрь. Директор напомнил о жаре тем, что спешно затянул галстук, который, видимо, ранее расслаблял, чтобы было чем дышать. Вентилятор ворочал своей белой глупой головой, выдыхая холод, который тут же утопал в вязком горячем воздухе. Бумажки на столе трепыхались, как коллекционные бабочки на булавках, когда ещё не умерли, а огнетушитель наверху делал атмосферу ещё тяжелее, будто такой навесили на шею каждому присутствующему. Парень стоял у входа, а его мать суетливо притащила стул к столу и села, а потом завела беседу с директором, который, кажется, хотел бы побыстрее её прекратить и стянуть надоевший галстук, который был вообще не к месту в Доме, но, видимо, ему казалось, что так надо. Ну и пусть. Подросток в чёрном не промолвил не слова, только подтянул перчатку и вышел в коридор, не вынеся услышанной беседы. Сложно слушать, как собственная мать старается от тебя избавиться, хотя до того, как это бы произошло само, осталась всего пара месяцев. Обида заставила сжать кулаки, кожа перчатки привычно заскрипела. Заставить парня забыть о затаившейся злобе смог выкрик из-за спины. Он так испугался, что не сразу понял, что и кто кричал. Как оказалось, это был лохматый кудрявый подросток в коляске, которых своим писклявым голосом с чего-то назвал его «Ральф Первый.» Он растерялся и застыл, глядя на нового знакомого, который уже подъезжал, позвякивая коляской и рюкзаком, вызывая вопросы о содержимом. Его большие карие глаза открылись так, словно он открыл что-то ранее неизвестное человечеству. В мгновение ока он уже был совсем рядом. —Я Шакал Табаки,—он сделал паузу, давая Ральфу возможность запомнить эту информацию,—А ты Ральф Первый. Теперь. Это твоя кличка, а имя здесь никому не называй. Ты новенький, да? —Почему Ральф Первый?—нелепый вопрос сорвался с губ парня, голос которого был хриплым, ведь он не говорил, должно быть, с утра. Шакал прищурился и нахмурил брови, размышляя. От его тяжёлых дум на пол спикировало пёстрое длинное перо, раньше прижатое банданой. Поднимая его, Табаки улыбнулся так, как будто наконец вспомнил ответ на этот неловкий вопрос. —А почему нет? Знавал я одного Ральфа, и он был вполне себе первый, то есть, единственный, как и ты, вот так и вышло. Тебе подходит, а без клички ходить не дело. Сфинкс!—завизжал он, повернув голову назад, куда-то в глубину коридора, снова заставляя Ральфа растеряться. Через какое-то время к ним стал приближаться высокий лысый парень с руками-протезами, и выглядел он так, будто давно успел устать от подобных выкриков Шакала, но сейчас и сам не был против того, чтобы поглазеть на новенького. Ральф Первый попытался запомнить его кличку и внешность, чтобы потом не оказаться в неловкой ситуации. —Табаки, не пугай новенького,—строго, но в то же время почти шутливо указал он и протянул парню приятно холодящую руку-протез,—Я Сфинкс из Четвёртой. Тебя ещё не определили в стаю? Запуганный подросток пожал плечами, в горле пересохло от жары. О каких стаях шла речь было неясно, но, судя по словам лысого, это было что-то вроде групп. Но ответа он не знал всё равно, ведь его мать ещё говорила с директором, а он не вынес и вышел, потому подслушивать за дверью желания не возникло. —Ну, ну,—разочарованно запричитал Шакал,—ты его видел, Сфинкс? Да он с рождения Птица! Если у Акулы ещё остались лёгкие следы головного мозга в его небольшенькой черепной коробочке,—он постучал себя по голове, опять роняя перья,—не отправит он его никуда ещё. Хотя, тут ещё зависит от его мамаши. Я видал таких, которые так заговорят, что там явных Крыс в Первую отправляли! И выходили неплохие такие Фазанята, между прочим. Уж получше нашего Курильщика, хотя он, похоже, по жизни нигде не приживается. Табаки успокоился и посмотрел на дверь, за которой решалась дальнейшая судьба Ральфа. Она была плотной, и слова не выходили из кабинета, а разбивались об эту странно-чистую дверь. Должно быть, внутри был от этого жуткий беспорядок. —Вряд ли она станет на чём-то настаивать, ей бы просто хотелось от меня избавиться,—тихо проговорил Ральф, смерив дверь презрительным взглядом. —Значит, в Третью,—без тени эмпатии утвердил Шакал,—А ты почему здесь, вообще? Эпилептик, что ли? Или просто надоел маме? Парень в чёрном спокойно поднял руку в перчатке, а потом зажал один тканевый палец, и стало ясно, что мизинца у него нет. И Табаки, и Сфинкс, притихли, понимая, что отношения у новенького с мамой натянутые, и что сейчас он не в лучшем настроении. —Только и всего?—удивился кудрявый колясник,—Да ты в своей Третьей самый целый будешь! Авось ещё вожаком сделают за этот год! Нет, Сфинкс, только подумай... —Объясните про стаи,—вовремя перебив разговорчивого Шакала, без зазрения совести попросил Ральф,—Третья это как? Табаки так встрепенулся, что он понял, что стоит ожидать длинных речей, но Сфинкс положил ему руку на плечо, успокаивая. Это, по непонятным новенькому причинам, отлично сработало. —Третья,—медленно и певуче заговорил Сфинкс, словно стараясь вложить в слова часть описания стаи,—это Птицы. Вечный траур, цветочки-листочки, и унылый, зато начитанный, вожак. Ну, увидишь сам. Главный у них Стервятник, ты сразу поймёшь, кто он. Ты их не бойся, научись вышивать и не разворачивай цветы, да и всё. Через пару секунд дверь распахнулась, давая разлететься осколкам фраз, которые не удержались в комнате, которая была ими, кажется, переполнена. Мать Ральфа вышла, и видно было, что хотела что-то сказать, но, увидев, что они не одни, не стала. Тогда она суетливо потрепала парня по голове, хотя никакой нежности в этом жесте он не почувствовал, и спешно удалилась. Возникло странное чувство, и весь коридор заполнился его мыслью «мы больше не увидимся,» но жалости в себе Ральф вызвать не смог, потому отвернулся и пошёл в кабинет директора, дверь которого только что закрылась. —В какой я стае?—спросил он, насмешливо глядя на красного от жары и усталости Акулу, который даже не соизволил затянуть галстук во второй раз. —Третья группа,—с ударением на последнее слово ответил он,—Там тебя со всем ознакомят, иди.