Чёрный Оникс

Последние ноты звучат в цзинши, и смолкает гуцинь. Лань Ванцзи мягко касается струн, унимая их дрожь, и смотрит на свернувшегося калачиком А-Юаня. Протягивает руку, нежно-нежно касается волос мальчика; тот возится и подвигается ближе, по привычке уже уткнувшись лицом в живот взрослого. Мужчина на это только выдыхает тихо. Редкая улыбка тенью касается его губ и исчезает — словно не было её. Взгляд обращается к ажурному окну цзинши; там, снаружи, снегопад, там поздняя зима и холод, налетающий из глубин гор. Здесь же, внутри, запах сандала, свитков и чернил, Бичэнь на подставке, тихое дыхание ребёнка и въевшаяся под кожу мелодия. Собственный мирок на двоих, на отца и сына. Как ни хочется остаться вот так подольше, но время неумолимо ползёт вперёд: Лань Ванцзи ощущает приближающийся вечер по тому, как многолетние привычки велят ему встать и готовиться ко сну, да и ребёнок за весь день занятий наверняка устал. — Скоро отбой, А-Юань, — мучительно не хочется поднимать сына, но приходится. Дядя, хоть и стал помягче за несколько лет, всё ещё придерживается строгого режима дня. Да и для ребëнка лучше будет, если сейчас не отступит от распорядка. «А у Вэй Ина был свой распорядок: сумбурный и изменчивый», — думает Ванцзи невольно, и эта мысль тянет-подëргивает болью. Уже четыре года он живëт со знанием того, что волноваться о здоровье Вэй Ина больше не придëтся. Уже четыре года гуцинь еженощно играет одно и то же: кажется, все души в округе знают о Вэй Ине, и А-Юань может повторить некоторые ноты. Уже четыре года боль, тоска сжирают изнутри. Но не отчаяние, нет. Нельзя отчаиваться, говорит заглядывающий в Облачные Глубины Цзян Ваньинь. Сичэнь во время его визитов ходит в приподнятом настроении, и Ванцзи рад, действительно рад за него. Но эгоистично хочется такого же счастья, хочется точно так же прогуливаться по тропинкам и ловить чужие взгляды со смешливыми искорками; оказывается внезапно, что не такие уж «юньмэнские герои» и разные — Цзян Ваньинь тоже может сморщить нос, фыркнуть или коротко хохотнуть слишком уж похоже на Вэй Ина; Вэй Ин мог слишком похоже на Цзян Ваньиня хмыкнуть, грозно прищуриться или рыкнуть, если ему что-то не нравилось. А-Юань тоненько вздыхает и поднимается, расправляя ханьфу и уважительно склоняя голову: — Доброй ночи, отец. — Доброй ночи, — Ванцзи отвечает с едва заметной улыбкой и наклоном головы. А, когда дверь задвигается за сыном, жмурится и без звука вдыхает. В конце дня он всегда остаëтся в цзинши один. Сичэнь по уши в делах клана и в отношениях, дядя гоняет адептов, Старейшины скрипят на «непочтительную молодëжь» — а Лань Ванцзи лишь там, где нужен, а нужен он везде и всюду. То брат попросит разобраться с частью бумаг, ненароком вытряхивая из скорлупы и вводя в дела клана; то дяде потребуется помощь в присмотре за юными адептами на ночной охоте; то А-Юань чего-то не поймëт в уроке, не сможет вывести сложный иероглиф или повторить замысловатую последовательность нот. А бывает, нагрянет освободившийся Цзян Ваньинь и подбивает на дружеский поединок; тогда Лань Ванцзи может выдохнуть, расправить плечи и почувствовать морозный, звенящий холод горного ручья — такой знакомый холод Бичэня. Почувствовать и бьющую молнией, кусачую напористость противника — энергию Саньду. В такие дни адепты, особенно старшие, сбиваются в кучки по краям тренировочной площадки и с восхищением, благоговением смотрят. Ванцзи до сих пор неуютно от чужих взглядов, но Цзян Ваньинь подначивает, тормошит, делает ложный выпад и заставляет забыть о них, об этих взглядах. Ванцзи ему за это благодарен — как человеку, как вроде-но-не-совсем товарищу. Но в наступающей ночи в цзинши он один. А значит, можно зажмуриться и спрятать в ладонях лицо, сжав в тончайшую нить губы. Ссутулиться понуро и вспоминать. Яркую улыбку, лохматый хвост, глаза-серебро и чëрные одежды. *** За окном тихая зимняя ночь, когда на чай заходят брат и дядя. На чай — потому что Ванцзи всë-таки хорошо воспитан и уважает своих родственников. Дядя отпивает и коротко хвалит хороший сорт; брат осматривает цзинши так, словно проверяет что-то. «Не хочет, чтобы я снова прятал вино или вырезал флейты», — но как быть, если по-другому справляться с душевной болью не получается? Забота подобного рода выглядит неприемлемой, и Лань Ванцзи тихо говорит: — Сядь, брат. Четыре года назад он не позволил бы себе указывать Сичэню и обязательно склонил бы голову в ответ на укор дяди. К слову, тот сейчас хмурится, встречая прямой взгляд племянника, а потом побеждëнно вздыхает: — Что же сотворил с тобой этот мальчишка... Ванцзи давно не дëргается и не пытается защищать, только руки сжимает в кулаки, скрывая их рукавами. Понимает: дядя не со зла, а по привычке. Вспоминать Вэй Ина тяжко всем. — Дядя, брат, какова причина столь позднего визита? — оба, естественно, знают о проявившейся привычке Ванцзи просыпаться через ши после отбоя и сидеть половину ночи, то медитируя, то вспоминая. «Хотят обсудить что-то, что мне не понравится?» — по едва-едва видимой нервозности брата это, похоже, так. Но вот откашливается дядя: — Ванцзи, ты — одарëнный заклинатель, воспитанный и образованный, с бесчисленными достоинствами. Твой титул Ханьгуан-цзюня известен, а в твоих боевых навыках не приходится сомневаться. Так что я бы хотел... — Нет, — обрывает его Ванцзи, тут же смолкая: получилось, пожалуй, слишком грубо. Нет, он не возьмëт группу адептов под своë постоянное руководство. Его сторонятся, хоть и уважают безмерно, а его навыки общения всë ещё отвратительны. Он не готов. Дядя, кажется, что-то понимает, даже хмыкает задумчиво: — Ванцзи, я могу понять. Ты боишься, что не сможешь их обучить, вырастить достойных заклинателей, украшающих поколение. Много лет назад я боялся точно того же и в точно такой же мере... *** Иногда Лань Ванцзи спрашивает себя, как дошло до того, что он сидит сейчас за преподавательским столом и молча наблюдает за адептами, трудящимися над листами: эта проверка знаний не из лëгких. Впрочем, он никогда не даëт то, что легко усвоить. Наверное, поэтому выдерживают лишь самые смышлëнные (или с нестандартным мышлением). Вот один из приглашëнных адептов в отчаянии роняет голову в сложенные руки. На белых одеждах — цветок лотоса. «Цзян Ваньинь наказал приглядывать за шалопаями, — тихий вздох срывается с губ. — А этот наверняка ещё и напортачил где-то в разделе о подгорной нечисти, у учеников из Юньмэн Цзян всегда с этим проблемы. Надо потом оставить его дополнительно. Или через брата предупредить Цзян Ваньиня, так будет лучше». Иногда Лань Ванцзи задаëтся другим вопросом: чем он заслужил то, что именно к нему бегут адепты со своими вопросами, теориями и изобретениями? Откуда у них знание, чутьë, что холодный и безразличный Ханьгуан-цзюнь никогда не осудит за глупый вопрос и не отвергнет сумасшедшую теорию? Кивнëт, едва заметно нахмурится, предостережëт или даже отругает за дурость — но никогда не отвергнет. Великодушие, не иначе, так думают адепты. Нежелание загубить талант — это движет Лань Ванцзи. Со времени исчезновения (нет, не смерти, нельзя так думать) Вэй Ина в кланах и орденах появляется всë больше юных выдумщиков. От поколения Лань вряд ли можно ожидать чего-то в ближайшие лет восемь, — слишком забиты правилами — но вот приглашëнные адепты... те куда интереснее. Например, Цзинь Чунь, прибежавший недавно с горящими глазами и попросивший оценить артефакт. Ничего там не было сложного, можно посчитать за простой оберег от злых духов, если бы не умело впаянная в сердцевину ловушка для этих самых духов. «И ведь где-то духовный приманник достал, чтобы в центр поместить, — раздумывает Лань Ванцзи, перекладывая свитки удобнее и взглядом смиряя одного из списывающих. — Твари из Дуньина его не любят, а здешние духи летят, словно мотыльки на огонь. Для слабой нечисти подходит». Или Юэ Хайлин, вывернувший обычную печать прохлады так, что разнесло весь гостевой дом, а на месте происшествия обнаружились пики синего-синего льда и зверский холод. Адепт, к счастью, остался жив и простоял на гальке добрых четыре сяоши, перед этим получив тридцать ударов ферулой и переписывание правил — тоже тридцать раз. Это, однако, не убавило его интереса к печатям и подогрело внимание Ханьгуан-цзюня. За людьми, способными бытовую печать превратить в боевую... «За обучение таких людей стоит браться с особым усердием», — четыре с половиной года назад Лань Ванцзи бы и не подумал об этом, обучал бы точно так же, как и дядя. Но Вэй Ин, его действия и слова, его неуëмная энергия и сумасшедшая тяга к открытиям — это научило многому. И пусть дядя, всë ещё закрытый и консервативный, ругается и требует «прекратить потакать хулиганью», Старейшины скрипят от злости, а брат с Цзян Ваньинем понимающе переглядываются. Лань Ванцзи не совершит ещё одной ошибки. Хотя бы с молодыми всë должно получиться. *** — Отец, — возвещает А-Юань с порога цзинши. — Я привëл друга. Ванцзи отрывает взгляд от отчëтов с последней ночной охоты, смотрит на сына. Тот глядит уверенно и спокойно — значит, ставит перед фактом. Мужчина не может не смягчиться: — Входите, — и за А-Юанем проскальзывает в помещение ещё один мальчик, принося с собой запахи позднего лета: сладковатые цветы, арбуз с рынка и солнечный свет. Неловко, но со всем почтением представляется как Лань И и смущается, когда Ванцзи предлагает детям чай. Через некоторое время Лань И расслабляется и с удовольствием поедает спелые локвы, щебечет о чëм-то своëм с А-Юанем, пока Лань Ванцзи наблюдает. А когда день перетекает в вечер, мальчонка и вовсе уподобляется его сыну: ложится рядом на полу и внимательно слушает какую-то древнюю-древнюю историю, сопровождаемую мелодией гуциня. Ванцзи, честно говоря, не против разделить вечер с ещё одним ребëнком. А-Юань сейчас особенно смирный, да и Лань И кажется угомонившимся. Возможно, потому, что им уже не по четыре года. «Небожители, прошло уже пять лет», — на этой мысли, на этой ноте Лань Ванцзи едва не сбивается, но продолжает играть и тихим голосом напевать о журавле-скитальце. Небожители, пять лет с тех пор, как исчез Вэй Ин. Пять лет скорби и тоски, пять лет траурных одеяний; А-Юаню уже девять, скоро он получит свой первый меч, а сейчас он начинает задавать вопросы о своëм происхождении и иногда морщится так, будто болит голова. «Вспоминает», — и лишь Ванцзи способен сделать так, чтобы вспомнивший ребëнок не утопил себя в скорби и ненависти. А значит, пора рассказывать. Медленно, возможно, опуская самые страшные подробности, но рассказывать. Тянуть нельзя. *** — Значит... если очень коротко... Сянь-гэгэ правда хотел всем помочь, но его не поняли, его ненавидели и ему не верили потому, что он использовал тëмную ци? — Мгм, — «А ещё он часто не следил за языком, и это сыграло с ним злую шутку». А-Юань вздыхает, кладëт голову на руки и, смотря в ажурное окно цзинши, с какой-то горечью заявляет: — Заклинатели — дураки. — Мгм, — «Мы стараемся исправиться сейчас, когда уже всë свершилось — смешно. И этого ничтожно мало». Их усилия, потуги ничего не значат для тех тëмных заклинателей, что практикуют свой путь где-то в глубинках, до которых лень и незачем добираться, таким людям не нужно господство, но лишний кусок хлеба; их усилия ничего не значат для Четырëх Орденов Иньяна, униженных и оскорблëнных столетия назад; Северному Бастиону, кажется, уже давным-давно всë равно, что о них подумают — они просто продолжают сдерживать набеги кочевников. Их усилия больше ничего не значат для Вэй Ина. Эта крамольная мысль просачивается в разум в особо тоскливые вечера и ночи. Тогда Лань Ванцзи просыпается и беззвучно плачет; тогда надежда съëживается и дрожит, скулит, что ничего не вернуть, что Вэй Ин, любимый-хороший-единственный Вэй Ин, не вернëтся. Тогда гуцинь рыдает по три-четыре раза за ночь, играя «Призыв». А наутро приходится спешно залечивать изрезанные пальцы, аккуратно протирать струны и надевать на себя траур. Снова становиться Ханьгуан-цзюнем, строгим наставником и образцовым заклинателем. Пожалуй, только брат глядит под маску и улыбается ободряюще: «Не сдавайся, А-Чжань». Этого вполне достаточно, чтобы прожить ещё день и не сорваться к Луаньцзан, как он по порывистости сделал года четыре назад, сразу после того клятого просмотра воспоминаний. Лань Ванцзи чуть напрягается, чувствуя движение — и тут же расслабляется, когда А-Юань устраивает голову на его колене. «В раздрае», — оно и неудивительно после рассказанного; а рука уже сама тянется погладить, взлохматить волосы, приласкать. А-Юань теперь часто говорит, что взрослый и нежности ему не нужны, но подставляется, не уходит. Дядя говорит, что он балует ребëнка; Сичэнь всë так же улыбается. Но есть то, чего не понимают оба: такое времяпрепровождение — единственный для отца и сына способ справиться с болью. Приглушить скорбь, потушить ненадолго тоску. Ванцзи уже сейчас думает о подходящем имени в быту для сына — и не может ничего придумать, кроме воспоминаний и тоски. Ужасно, неправильно называть ребëнка так, связывать навечно скорбью по умершим Вэням, по Вэй Ину... но что-то другое разумом упорно отвергается. Не то, не пойдëт, слишком пафосное, радостное и прочее-прочее. — А-Юань, скоро отбой. — Да, отец. *** Середина осени подкрадывается незаметно, но едва она приходит, как швыряет в глаза разноцветьем листвы и умопомрачительными запахами. Пахнет то кислыми ягодами, то прелой листвой и тëплой землëй, то влагой дождей и тумана, то горечью древесной коры. Все эти запахи Ванцзи учится распознавать, выходя на ночные охоты. Осенью он часто выбирается из Гусу, чаще, чем в любое другое время года. Тогда же, в середине осени, и притупляется тоска, становится до пугающего легко еë не замечать. Тогда же, в середине осени, родился Вэй Ин. Тогда же, спустя пять лет случается непредвиденное. Ничто не предвещает беды — обычная ночная охота со старшими адептами, может, немного присмиревшими из-за присутствия Ханьгуан-цзюня. Запрос несложный: словить беспокойных духов в лесу да отпустить в тот мир. Цзинь Чунь, приписанный к их группе в последний момент, разве что не подпрыгивает от нетерпения, настолько сильно хочет опробовать артефакт-ловушку. Вокруг скучковались адепты из Лань, примешались Цзян и Юэ. Задание тоже очень простое — очистить гору от мелких духов, устроивших себе логово в лесу. «Ничего не случится», — убеждает себя Ханьгуан-цзюнь и поджимает губы — не уверен. *** Непредвиденное случается тогда, когда Лань Ванцзи упокаивает уже четвëртого духа. Отдалëнный крик адепта и злобный, торжествующий вой. «Волки тут редки», — думает мужчина, срываясь с места. И волков, и тигров с барсами в этих горах встретишь редко, да и те не рискуют нападать на вооружëнного человека. Остаëтся один вариант — нечисть. Тропинка петляет, Бичэнь подрагивает в ножнах в предвкушении, а в голове уже несколько предположений. А вот и они — раненый Цзинь Чунь в центре круга, образованного уродливыми псами. «Яогуаи, — мелькает в голове. — Испорченные, мстящие». Некоторые уже валяются, скрюченные, по всей лесной прогалине, но из леса выходят новые. Бичэнь покидает ножны и изящно-смертоносно пролетает дугой, отпугивая одних демонов и разя других; Лань Ванцзи уже возле юноши, бегло осматривает на повреждения: лицо явно исцарапано о ветки, левая рука висит плетью, ткань на плече тëмная и мокрая от крови. — Стой рядом, — коротко бросает он, прежде чем вновь направить меч на псов. Те разбегаются, но собираются, стоит Бичэню чуть промахнуться; кружатся и прыгают, бросаются на двух заклинателей; из глубины леса валят всë новые и новые. «Целая стая, — хмурится Ванцзи, уворачиваясь от особо вëрткого демона. — Интересно, где обустроились?» Нечисть и так начала шалить в последние года два, но чтобы с таким... размахом — нет. Псов не меньше пятидесяти, и каждый действует так, как если бы он был живым: уходит от удара, прячется в тени, рычит и воет... На крики «Ханьгуан-цзюнь!» приходится отвлечься на мяо: к ним пробиваются остальные адепты. Троица Цзян-Юэ с гиканьем кидается в самую гущу, не боясь острых клыков, Лань идут как положено, в защитном построении. Цзинь Чунь поднимает здоровую руку, машет: — Давайте к нам! — и отшатывается от разрубленого демона-пса. Лань Ванцзи однозначно не рад подставлять адептов под удар, но иного выхода не остаётся, кроме как короткими приказами заставить их встать спина к спине. Разбегаться нельзя, демоны-псы предпочитают именно таких. Теперь, когда их одиннадцать, будет проще, таких тварей можно побороть, только если прикрыт тыл. — В атаку — через одного, — отдаëт Лань Ванцзи команду; Бичэнь наливается силой, гудит, светясь и прошивая уродливую стаю. *** «Такое предчувствие, что этими псами кто-то управляет», — Лань Ванцзи осторожно, по капле вливает свою ци Цзинь Чуню, пока адепты Цзян занимаются перевязками: как бы они ни были осторожны, некоторых всë же успели достать. — Ханьгуан-цзюнь, — Цзинь Чунь подаëт голос, и мужчина смотрит на него. — Дозволено ли спросить... Что вы думаете об этих псах? Остальные адепты тоже поворачиваются к ним и смотрят, ждут; Ванцзи отвечает: — Нужно найти кукловода. «Именно что кукловода. Псы-яогуаи не станут продолжать нападение, если противник сильнее. Эти — продолжили. Значит, их заставляют. Но кто?» — Откуда появлялись псы? — Я... Эм, Ханьгуан-цзюнь, я не уверен, но, кажется, с северо-запада, со стороны пещер. — Мгм. *** Они ищут кукловода — и находят. Мужчина в тëмной хламиде стоит под лунным светом, а кругом пахнет кровью. «Человеческая», — такого Лань Ванцзи насмотрелся во время Аннигиляции: бывали времена, когда Вэй Ину не хватало просто мëртвой плоти, и приходилось использовать ещё тëплую кровь убитых. Адепты Лань морщатся от запаха и закрывают лица рукавами, Цзян и Юэ готовы к атаке. «Уже надрессированы Цзян Ваньинем». Тëмный заклинатель разражается смехом: — Надо же, и щенков с собой привëл... А я-то надеялся поплясать с одним тобой, Ханьгуан-цзюнь. Титул из его уст звучит почти издевательски, и ладонь тянется к рукояти меча. Похоже, мужчина только этого и ждал: срываются вперëд плети тëмной ци — и разлетаются от взмаха Бичэня. «Слабый. Контроль отвратительный, и разум почти захвачен». Нет даже смысла спрашивать, чего он хочет — Лань Ванцзи без лишних слов бросается в атаку, то же делает и тëмный заклинатель. Из пещер неподалёку с воем выбегают уродливые псы, несутся вперëд, повинуясь хозяину. «Придëтся приложить больше сил». — Я поквитаюсь с тобой за... Но что-то случается. Что-то происходит за доли мяо. Бесшумный прыжок, огромная тень — тëмный заклинатель, так и не докричавший, повисает в волчьей пасти, а из сломанной шеи капает на землю и прелую листву кровь. Демоны-псы замирают, а когда зверь тихо рычит, бросая на землю тело, и вовсе со скулëжем бросаются прочь. Лань Ванцзи застывает на месте. Адепты за спиной напуганы неожиданным помощником, и Ванцзи их не корит за это. Волка смело можно назвать гигантом — даже самым большим псам-охотникам Юньмэна не сравниться с ним в размерах. — Ханьгуан-цзюнь... — шëпот Цзинь Чуня. Зверь поднимает голову. «Красные глаза». Пальцы складывают защитный жест, а голову наполняют воспоминания. Тихо стукнули о пирс длинные изогнутые когти огромного волка-перекидыша... — Ханьгуан-цзюнь, что будем делать? — волк уже рядом, тычется в выставленную руку и щекочет кожу горячим дыханием. И смотрит, всë смотрит на него. С жутким всхрапом втянули ноздри прогорело-кровяной воздух... Слюна предвкушением капала с длинных клыков... Спящее тело вздëрнулось и повисло, кровь потоком хлынула в пасть... «Это не может быть он». — Вэй... — уши волка дëргаются, а сам он отшатывается, прыгает в сторону и растворяется в густых тенях. Лань Ванцзи вздрагивает. — Ханьгуан-цзюнь, — мужчина наконец-то обращает внимание на адепта Лань, неуверенно взирающего на него. — Каковы будут указания? — ... Возвращаемся. Тело забираем с собой. *** В предрассветном полумраке в заброшенную хижину заходит ребëнок. Отряхивает чëрно-красные одежды от листвы да веточек и с готовностью влетает в объятия взрослого. — Сынок, ты какой-то рассеянный... Неужто ослушался и за Ланями подглядел? — мальчик щурится в ответ и смеётся, уворачиваясь от родительской руки. — И ничегошеньки не подглядел! Просто помог им немножко! А ты знал, что этот твой ненаглядный Ханьгуан-цзюнь сандалом пахнет? — Негодник, и когда ж ты успел? — Я просто весь в тебя, а-дье! Утро словно на мгновение замирает, слушая беззлобную перепалку приëмных отца и сына. *** Вернуть себе душевное равновесие оказывается сложнее, чем думал Лань Ванцзи. К счастью, ни брат, ни дядя ни о чëм не спрашивают. А в голову так и лезут непрошенные мысли о волке-гиганте: о красных глазах, густой (и наверняка мягкой) шерсти, смертоносных клыках. «Это не может быть он». Вэй Ина нет уже пять лет и два месяца, пусть «Призыв» и раздаëтся каждую ночь, а наутро прячутся в рукавах израненные пальцы. «Ни в коем случае не он». Но двух одинаковых волков не бывает, а этого Лань Ванцзи помнит очень хорошо, глубочайшая благодарность Сфере. Но вот не сходится же... «Мы все видели, как на него напали мертвецы». Тут же лезет в голову недавний разговор с Цзян Ваньинем и слова последнего: «Я не перестану верить в то, что этот засранец жив». «Тогда я не перестану верить в то, что найду его. Пусть даже душа, но она откликнется. Когда-нибудь». Лань Ванцзи достаëт из горки свитков случайный и разворачивает, принимаясь за чтение. Следует лучше подготовиться к завтрашним занятиям: что-то освежить в памяти, на втором заострить внимание, третье разбавить опросом среди адептов... *** А-Юаню нравится в Цайи, это Лань Ванцзи заметил уже давно. Вот и сейчас мальчик вертит головой, желая рассмотреть как можно больше. Мужчина идëт чуть позади, наблюдая. В Цайи, несмотря на кажущуюся умиротворëнность и спокойствие, всегда найдëтся что-то интересное. Так же и сегодня: А-Юань видит нечто и ныряет в толпу, а сквозь неë — к проулкам. Ванцзи поджимает губы: с сыном такого не случалось, чтобы сразу, не обернувшись и не предупредив, поспешить куда-то. Тревожась, мужчина направляется за мальчиком. И снова видит его, чëрного волка. Тот лежит в тени и следит за происходящим на улицах. Кажется, что зверь так и будет лежать и позволять А-Юаню чесать себя за большим пушистым ухом (и почему Ванцзи не оттащил, не остановил?), но нет — спустя пару фэнь волк двигается, встряхивает головой и поднимается. Тут же Ванцзи подтаскивает к себе охнувшего А-Юаня и закрывает того рукавом, а зверь лишь фыркает с какой-то насмешкой. Отбегает немного по проулку и оборачивается. Подбегает, отбегает снова. «Зовëт», — и мужчина не медлит, торопит сына и быстро шагает сам. Волк скользит вдоль стены дома, заворачивает; под лапами похрустывает тонкий ледок, в каждым выдохом вырывается облако пара. Но вот и цель — маленькая взъерошенная девочка. А-Юань охает и, отпустив родителя, немедленно подходит к ней, что-то говорит. Под пристальным взором волка действует и Лань Ванцзи — приближается к сироте медленно, не желая напугать. — Привет, — слова всë ещё даются с трудом, но Ванцзи старается, говорит как можно дружелюбнее. — Как тебя зовут? Девочка хлопает большими светло-серыми глазами, съëживается, но несмело улыбается: — Я не помню, господин. — Сколько тебе лет? — Лет? Это... Ой, сейчас, — девочка торопливо загибает пальчики, шевеля губами, быстро показывает раскрытую ладошку. — Вот столько! Пять... это же пять? Намëк на улыбку — дëрнувшийся уголок губ. Смешная девочка, и лохматая, что воронëнок. «Похожа на Вэй Ина». — Хочешь пойти с нами? У нас тепло, хорошая еда и постель. Я дам тебе имя, — Ванцзи садится, протягивает руку. Главное, не напугать, дети-сироты часто убегают от протянутой руки — не верят, и от этого грустно. Ванцзи пробовал, Ванцзи знает. Ему не хочется терять и эту девочку тоже, девочку, так напомнившую Вэй Ина. Но девочка не убегает, только сопит вопросительно: — А метлой гонять не будете? — Нет. — Тогда пойду, — кивок ерошит и без того лохматые волосы, а через пару мяо девочка уже устраивается в руках Ванцзи. А-Юань счастлив, идëт впереди и всë время оглядывается на «маленькую сестрëнку». Одобрительный взгляд волка навсегда останется в памяти. Вот уж и вправду — в Цайи всегда найдëтся что-то интересное. *** — Цай, ты сделал, как я велел? — голос с мурлычащими нотками, пальцы путаются в волосах. Мальчик утвердительно мычит, но потом решает добавить: — Да, привëл. Дождался, когда заберут, даже незаметно до ворот Облачных Глубин проводил, чтоб уж точно знать. — Это хорошо. Уютное молчание, длящееся с десяток фэнь. — А-дье, почему ты сам не забрал с собой девочку? Мужчина тихо вздыхает и поясняет: — Цай, ей было бы опасно с нами. А в Облачных Глубинах... У неë будет постоянная еда, постель и кров. Лани не бросают сирот, не по правилам у них это. — Ага-ага, — мальчик фыркает, в его голосе слышится поддразнивание. — Ещё там будет вредный старик Цижэнь, скрипучие Старейшины и неприступный Лань Ванцзи. Громкий, чистый смех раздаëтся в комнате постоялого двора: — Цай, не повторяй за мной, сколько раз говорить, я плохому научу! *** Девочка вскоре оказывается ещё одним шебутным птенчиком — точно таким же, каким был А-Юань в свои пять-шесть лет. Это странным образом успокаивает Ванцзи, и гуцинь вновь играет не только «Призыв», но и подстраивается под темп и настроение сказок. Дядя едва ли не каждый день сокрушëнно качает головой, а Сичэнь старается почаще заглядывать к «племяннице». Малышка так и не вспоминает своего имени, потому Ванцзи снова думает. Наблюдает за девочкой, за тем, как она хвостиком следует за А-Юанем, за тем, как постоянно лохматит свои волосы — и называет еë Яньзи. Маленькая суетливая ласточка, притупляющая скорбь, ослабляющая тугой узел в груди. Волка больше не видно, но встревоженные адепты всë чаще находят следы огромных лап на свежем снегу. Зверь не показывается, скрывается и бродит по ночам. Ванцзи снова начинает чаще играть «Призыв», получая в ответ беспокойные взгляды детей и брата. Ванцзи снова то впадает в тихое отчаяние, то обретает надежду. «Это не может быть он. Не может, не может, мы сами всë видели», — говорит здравая часть. А та самая, что согласуется с сердцем, шепчет: «Но почему бы и нет? Неужели это не может быть Вэй Ин? Он ведь столько раз уходил от смерти, неужели не мог уйти и в тот раз?» Лань Сичэнь повторяет ему «не отчаивайся», а сам тайком скорбно хмурится и теребит края рукавов. А-Юань заглядывает в глаза и предлагает чай; Яньзи беспардонно забирается к нему на колени и утыкается лицом в живот. Бурчит тихонько: «Не знаю, добрый господин, о ком вы грустите, но он, как я думаю, тоже грустит, раз рядом ходит». Ванцзи спрашивает, откуда она это знает. Яньзи смеётся беззаботно и отвечает: «Ниоткуда я не знаю, просто чувствую». Дядя говорит иногда, что девочка не приживëтся у них — слишком много чувствует и понимает такого, до чего и взрослые не додумаются. Слишком «иномирная». Их клан, всë ещё не вычищенный до конца от заразы, не готов к такому. Ванцзи каждый такой разговор прячет Яньзи за широкими рукавами. Он воспитает еë. Чëрный волк-перекидыш, кто бы это ни был, доверился ему, привëл его к малышке. Ванцзи просто не имеет права нарушить своë обещание позаботиться о ребëнке. *** В винном домике сидят трое. — Ай-я, да подари ты ему эту шпильку и не мучайся, который год уже тебе говорю! — восклицает женщина, подвигая к себе сосуд. Мужчина напротив вздыхает, морщится: — Сестра Лайфэн, ты уж точно в курсе, что меня, гуй раздери, все считают мëртвым. И как может отреагировать Лань Чжань, если я вот так... положу эту коробочку на стол, пока он спит? Он же как с цепи сорвëтся, искать меня кинется, а мне скрытность важна, понимаешь? — Вэй, гуй тебя дери, Усянь, — яростно шепчет женщина. — Я понимаю это, не первый год в «Ониксе». Но и ты пойми меня: если так и продолжишь хранить подарок, можешь вообще никогда не решиться. А тебе уже двадцать семь! Пойми меня, как обеспокоенную сестру! Мужчина в одеждах Гусу Лань невозмутимо вдыхает аромат вина и перебивает: — Твой сын наследил порядочно. Не думаешь, что и тебе пора показаться? Как у вас в Иньяне говорят? «Невежливо волчонку выть вперëд отца», я прав? — Вперëд вожака, — поправляет его Вэй Усянь, покачивая в руке пиалу. — Я ему не вожак, а кидаться вперëд отца никто не запрещал. Лань Цинлин смотрит на мужчину долго, немигающе; наконец вздыхает, и в этом вздохе слышится смирение: — Перепугаете адептов — я влезать не стану. Со стороны Лайфэн слышится хриплый, гортанный смех, а Усянь ухмыляется. *** Поздно ночью в цзинши прокрадывается тëмная ци. Облепляет стены, окутывает пространство пеленой. У полога останавливается и обвивается кругом спящего. Тихое цоканье когтей сопровождает Тьму, слышится глубокое дыхание. На живот ложатся тëплые и спящие А-Юань с Яньзи. Прижимаются крепче, словно два птенчика. Под пальцы скользит густая шерсть, и Ванцзи в полусне хватается за неë. Слева — тоже движение; существо громадное, куда больше того, что сейчас просит ласки. Ванцзи и не осознаëт, что прижимается к его боку, прося чего-то — то ли утешения, то ли просто подтверждения, что это не морок. Меньшее создание справа всë тычется под руку: так обычно дети просят внимания родителей. Ванцзи не может отказать — всë в том же полусне чешет за пушистым ухом и получает в ответ довольное сопение. Тëмная ци сторожит мирно спящую семью. *** Час Кролика выдëргивает Ванцзи из темноты. Мужчина сонно моргает — и осознаëт, что сегодняшняя ночь обошлась без кошмаров; без образов растерзанного Вэй Ина, без зовущих детей, без пожаров и крови. Он впервые за пять с лишним лет не вставал посреди ночи для медитации. Мужчина переводит взгляд вниз. Там, прижавшись по бокам, спят А-Юань с Яньзи. Ничего удивительного: дети иногда приходят, когда у них случаются плохие дни. Пробираются по ночам тихонько и ложатся рядом, отогреваясь под боком родителя и избавляясь от дурных мыслей. А-Юань это делает реже, но, видимо, привычка спать бесформенной кучей закрепилась ещё в полуголодном раннем детстве — так легче согреться и защититься. Ванцзи проводит рукой по простыне, желая расправить еë. Вздрагивает. Тëплая, тëплая настолько, словно на ней лежал кто-то совсем недавно. Ванцзи осторожно встаëт, стараясь не потревожить детей; обходит комнату, вслушивается в любые шорохи, проводит рукой по стенам, стараясь ощутить чужое присутствие. Вот они, вкрапления тëмной ци — то ли поленились прибрать, то ли оставили специально. Сердце ëкает, волнение и надежда начинают ворочаться в груди. Ванцзи отходит в сторону, выходит в основное пространство цзинши. Всë нетронутое — тот же Бичэнь на подставке, тот же гуцинь на столе, те же свитки, один даже лежит чуть в стороне, как и вчера. Но что-то всë же не так. «Этого вчера не было», — Ванцзи щурится, присматриваясь к деревянной узорчатой коробочке. Без изысков, но красивая. Такие обычно служат чехлами для... Любопытство берëт верх, рука легко снимает крышечку. Снова дрожь, судорожный вдох и воспоминания. Шпилька из горного хрусталя, лукавый дракончик обвивается вокруг. Красная, как гранат, лента. И записка. Почерк чëткий, но всë такой же беглый и немного смазанный. Чëрным волком обернулся, Не зови ты зря. Погуляю и вернуся, Только жди меня. Впервые за пять с лишним лет слëзы тëплые.