Чёрный Оникс

Вэй Лайфэн могла с уверенностью сказать, что довольна собой. Ещё бы: уговорить строптивого Усяня может не каждый, радует, что прислушиваться к другим куда чаще стал. «Ладно, это уже его личная заслуга», — женщина потягивается на кровати, вздыхает, глядя в окно. Утро встречает её запахом снега и хвои, коры и тёплых комнат: всё это — привычные запахи Призрачной Чащобы. «Усянь наверняка уже торчит в библиотеке или на полигоне молодняк гоняет», — чувство сонливости приятное, отдаётся в груди чем-то сладковатым. Но пора вставать, если она хочет успеть на собрание. Что-то волчье в груди недовольно воет, но она почти не обращает внимания: останавливается только и прислушивается к заунывью. «Навка всегда была малость ленивой», — мысль о верном друге заставляет улыбнуться. Вчера пришёл черёд и её волчице свернуться в груди. Слух и зрение стали лучше, зубы крепче и острее, а в теле — свитая пружина из неутомимости и пламени. Интересно, так же чувствуют себя её собратья? Возникает ли желание обернуться зверем просто так, а не для дела? «Подумаю об этом вечером. Пора на собрание клана», — женщина поправляет пояс и выходит, затворив дверь. *** Вэй Лайфэн сидит смирно и слушает Вэй Усяня, вступившего сразу после Суаньсу. Мужчина говорит негромко, чётко и кратко, а слышат и слушают все. Ни следа той торопливости, что была пять лет назад. Нет ни часто напускной весёлости ученика Юньмэн Цзян, ни явной разбитости Илинского Старейшины. Они не исчезли, нет — но они преобразились, смягчились и сгладились; выросли во что-то новое, пока ещё неизвестное, но это, несомненно, куда лучше всего предшествующего. Изменился и сам Вэй Усянь: плавная, текучая походка, гордая осанка и приподнятая голова. Спокойный взгляд с искрами на дне, отточен каждый жест, пучится на ханьфу туман и играет винно-красный, а волосы густой волной укрывают спину. «Ты повзрослел, Вэй Ин». И вправду достоин титула Второго Ликориса. Достоин называться главой их организации. Достоин своего имени в быту — оставил сожаления в прошлом. Вэй Лайфэн думает об этом с лёгкой полуулыбкой. А глава «Чёрного Оникса» раздаёт задания, просит-приказывает. И если десять лет назад у кого-либо были сомнения в нём, то теперь они исчезли. «Ты доказал свои права». — Лайфэн, — голос брата так внезапен, что женщина вздрагивает, выныривая из облачных раздумий. Брат смотрит на неё с улыбкой и серьёзно: хочет дать задание. — Вся внимание, — сейчас они глава и подчинённый, все нежности оставлены за порогом. Вэй Усянь кивает и говорит, передавая небольшой свиток: — Наследник клана Не развил бурную... исследовательскую деятельность. Ищет упоминания редких камней в различных источниках. Пригляди за ним вполглаза. «Приглядывать вполглаза? Да ты фактически приказываешь мне отвадить его от наших! Гуй разорви, ну ты хитрец!» — и угрызений совести брат явно не испытывает, несмотря на весьма тёплые воспоминания о Не Хуайсане. «Работа есть работа», — и порой приходится отрекаться от личного. Вэй Суаньсу на правах главы клана останется в Призрачной Чащобе, но весной придётся выйти на задание. «А шиди ещё в столице», — за Вэй Люя тревожно что тогда, что сейчас. Всё ж таки он больше лекарь, не боец. «На мощные атаки не способен, если вдруг что случится». — Лайфэн, — голос брата, пусть тихий, ожидаемо громок в пустеющем зале. — С ним всё будет хорошо. «Словно мысли читает», — женщина улыбается, отмахиваясь легкомысленно, и прощается. Перед выходом всегда следует кое-куда заглядывать. Таково правило. *** Порог всё такой же высокий, и Лайфэн спотыкается, ругаясь. Те же зелёные сферы-светильники в веточках-лапках; аромат дерева и подзола, чуть кисловатый, тревожит ставший чувствительным нос; загадка и история витает в воздухе, от артефактов под защитными плетениями несёт различной ци, всяческие приборы — молчащие, пощёлкивающие и поскрипывающие, — стоят на столах и полу; книги и свитки, книги и свитки на стеллажах — кажется, их стало больше в последние три года. Корни безвременного дерева образуют потолок и стены. «Библиотека». Вэй Лайфэн блаженно прикрывает глаза, урча; скинув тяжёлую, мокрую от снега накидку, проходит вглубь зала. «Ах, кажется, тут есть кто-то ещё». Женщина улыбается, смотря на маленьких наследников клана. Вэй Иньшин и Вэй Юйлун, пятилетние, сидят за столом и что-то читают. «Младшенький такой серьёзный, ну точно в маму», — невольно она умиляется. Ши Цзянпин была точно такой же, когда только-только приехала в Иньян: чересчур серьёзной, изо всех сил старающейся понравиться. «Сейчас, хвала Небожителям, раскрепостилась». Но в библиотеке она всё-таки по делу. Со вздохом Вэй Лайфэн достаёт из цянькуня несколько книжек с простыми обложками, с самолично сшитыми страницами; направляется вдоль забитых шкафов и, найдя более-менее свободное местечко, ставит туда одну из книжек. «Версия событий Вэй Лайфэн, 4-й год Беспокойств», — скоро этой книгой займутся: сопоставят со многими другими, соберут воедино и в конце предоставят наиболее полную версию происходившего. «А теперь самое важное». Талмуд на пьедестале в конце зала. К нему всегда тяжело идти, но каждый раз приходится. Надеясь на всё те же старые чернила... и страшась увидеть свежие. Имя, титулы, год и прозвище меча. Ну, или другого оружия, у одного вроде аж цепы с серпами были. «Книга ушедших». Тех, кто больше не вернётся — обрёл покой в путешествии, оборвав все ниточки и более не связываясь ни перестуками, ни птицами. Просто прощаются навсегда, называя лишь сторону света, с которой начнут последний путь — а потом то там, то сям находятся украшения с чёрным ониксом, будь то серьга иль браслет, подвеска иль ожерелье. — Всё же двое есть, — полный горечи вздох срывается с губ, когда пальцы перелистывают страницу, теребят уголок листа. Она даже не знала никого из них в лицо, но всё равно грустно. «Говорят, хорошие были люди. Не скупились на похвалу для своих учеников, смеялись и шутили, злились и грустили, как все остальные. Один даже к вознесению стремился, но потом что-то...» Тихие шажки приближаются, и к ноге прижимается Вэй Юйлун. Шепчет: — Почему тётя грустит? «Внимательный», — Лайфэн усмехается. Тонкое чутьё эмоций присуще многим детям, но этот мальчик... «Сможет хорошо работать с болезнями души и разума». — Тётя и все остальные потеряли хороших людей. *** В Цинхэ тихо — но только для обычных людей. Для заклинателей тоже выдаются спокойные ночи. Для Лайфэн теперь редко будет тихо. Ещё реже она сможет отдохнуть от бесчисленных запахов. «Кто там додумался духи посреди ночи делать?» — женщина, давя в себе чихание, пробирается вдоль стены. А запах все гуще, всё ближе, угадываются ноты роз, бальзамина и пионов. «Богато», — Лайфэн усмехается, жмётся-жмётся ближе к стене, в густую тень. Ночные шорохи снаружи, а внутри — свет бумажного фонаря, негромкий голос и щелчок веера. «Не Хуайсан», — заклинательница под окном, тело обманчиво расслабленное. «Отсюда не видно». Перетечь к дереву, на крепкую ветку, припасть — и слушать, и смотреть. — Нет, ну ты хотя бы подумай, Мэн Яо... Мэн Яо, ты слушаешь? — Хуайсан оборачивается к собеседнику, совершенно сонному. «Кажется, кто-то прекрасно провёл вечер с Не Минцзюэ», — шкодливая улыбка появляется сама собой, стоит только взглянуть на смазанные пятна на шее, наспех накинутое на исподнее ханьфу и румяные щёки. — Ах... да, слушаю, — Мэн Яо зевает, и Хуайсан вздыхает тяжело. Вновь смотрит на мерно капающую из тонкой трубки жидкость: — Подумай, такие духи зимой почти нигде не достанешь, а я тайком выращиваю подходящие цветы. Слышал, в Ланьлин Цзинь все закончились, дамы причитают. Ежегодное собрание завтра тут, и, если кому-нибудь ненавязчиво подсунуть... — Начнём налаживать отношения и добывать союзников, — Яо кивает заторможенно, почти падает за чайный столик и морщится. — И главе Цзинь будет приятно, она же такое любит. Может, ты ей и подаришь? «Гримасу корчит, скорее, по привычке», — Вэй Лайфэн не движется, дыхание уже не вырывается облачками пара. Всё застыло, и только в комнате двое ведут неспешную беседу да разливаются в флаконы духи. Пока что ничего подозрительного. *** Пробраться в библиотеку клана было легко. Куда труднее — найти то, что нужно. «"Минералы и их свойства", "Драгоценности гор", "Душа и минералы"... М-да», — хмурится Вэй Лайфэн, листая одну страницу за другой. Не Хуайсан постарался и даже залез в исторические сводки. «Кое-что всё же нашёл, хорёк». Годы открытия месторождений оникса. Наверняка уже просмотрел и захочет отправить туда людей, а то и поехать лично. «Не хотелось бы подобного», — там работают их люди, патовая выйдет ситуация. Ах, если бы он только забыл об этом! Хотя бы на время... «Погодите-ка, — женщина останавливается, аккуратно кладёт книгу на место, — забыть он вполне может! Вот только я с воспоминаниями не работаю...» Воспоминания — штука слишком тонкая, слишком сложная для тех, кто не имеет ювелирного контроля. Если что-то сделать не так, человек может забыть всю свою жизнь. Или сойти с ума. Или смешать истинные и ложные воспоминания, а потом всё равно сойти с ума. Она может лишь наметить те крупицы, которые хорёк должен позабыть. Вэй Лайфэн задумчиво стучит пальцем по подбородку. Можно, конечно, попросить Вэй Усяня помочь с этим делом, но он далеко и не сможет примчаться моментально — да и кошмары всё же вещь несколько иная. То же самое с Вэй Люем, с другими лекарями Иньяна — все либо на заданиях, либо на ревизии своих запасов, либо где-нибудь ещё... «Ох, как не хочется... Придётся просить Ян Банли». *** Дама средних лет стоит у постели спящего Не Хуайсана. Вэй Лайфэн тревожно наблюдает со стороны. «Ян Банли — человек с непростым характером, но с разумом работает превосходно, куда лучше многих наших». Взгляд невольно устремляется к украшенным шпилькам в строгом седом пучке, к подвязанным рукавам тёмного ханьфу. — Вижу, что надо убрать, — фыркает Ян Банли. — Работа непростая, разум упрямый. Должна будешь хороший сорт чая. — Всенепременно, — пусть их беспричинная неприязнь и взаимна, зыбкое уважение и общая цель всё же требуют работать вместе. Сейчас Вэй Лайфэн остаётся просто ждать и прислушиваться к резиденции — не прошёл ли мимо стражник, не бродит ли кто-то бессонный, не вздумалось ли Не Минцзюэ лично обойти свои владения. Но нет, пока что всё спокойно. «Рано расслабляться». Работа с разумом небыстрая, и её почти не видно снаружи: только мерцает тускло ци на кончиках пальцев. Не Хуайсан морщится и стонет лишь единожды, когда уверенные, жёсткие руки Ян Банли прижимаются к его вискам. *** Чай прекрасен, а тепло помещения успокаивает. Вэй Лайфэн потягивается и, глядя на сидящую напротив напарницу, заводит беседу: — Как считаете, что с Ван Рецзу? — С выходцем из Вакоку? — Ян Банли бесцветно хмыкает. — Ничего с ним не сделается, этот тануки кого угодно одурачит. — Ого, «тануки»? Новое иноземное словечко? — женщина поддразнивает, ждёт реакции. И та ждать себя не заставляет, пусть и по обыкновению равнодушна: — Тебе бы покопаться в книгах седьмого раздела, там много интересного. А то бродишь по Чащобе, будто навка неприкаянная, занять себя совершенно нечем. «Угх», — задела за живое. Уж кто-кто, а Лайфэн была последним человеком, который пойдёт в библиотеку добровольно. Нет, легче спросить, поговорить, попросить узнать... Но не читать, ни в коем случае. — Скорее под Хуанцзанем отыщется дремлющее зло, чем я полезу в этот твой седьмой раздел! — смеётся женщина хрипло и залпом выпивает чай. *** Хвала Небожителям, та ночная вылазка не прошла даром, и рудники оставили в покое. «Но сейчас проблема другая», — гигантская чёрная волчица мчится по лесу, а далеко-далеко сбоку слышатся топот, гул сабель и бодрые крики охотников. Какого болотного гуля её приняли за нечисть?! Всего лишь волк-переросток, максимум — вполне безобидная и равнодушная к людям навка! «Вот только глава Не так, похоже, не считает!» — истерическая мысль проносится так же, как и Бася — широкой дугой и над самыми ушами. Взвизгнув почти что по-собачьи, Лайфэн кидается в сторону; мчится сквозь густой подлесок, цепляя шкурой колючки и взметая сухой снег; мчится, ломая ручейный ледок; мчится вдоль заброшенного лесоповала, по брёвнам и по канавкам. Поворот на оленью тропу, перескок и снова уклонение от сабли — Не Минцзюэ не отстаёт, зараза. — К чему такая спешка, младшая? — хриплого смешка и одного мяо хватает, чтобы вместо старшего заклинателя рядышком нёсся волчище с изуродованной мордой, а следующая реплика прозвучала пугающим рычанием: — С хребта Синлу эта тварь так просто не уйдёт. Вэй Лайфэн отвечает лишь неопределённым фырканьем. Ну да, не уйдёт, но чем скорее Цинхэ Не о ней прознает, тем лучше. Проблем ведь потом не оберёшься с любой нечистью, какой бы она медлительной ни казалась. Взять хоть то же зловоние и мерзкие звуки — фе! Лайфэн, конечно, по долгу службы и по зову Серебряного Ядра частенько работает с такими штуками, но всерьёз этим занимаются подобные Усяню — хотя и его, наверное, передёрнет от вида того, что завелось рядышком с родовым некрополем клана Не. Вэй Хуанди уже исчез: повёл часть охотников в сторону. Волчица переходит на шаг, ступает всё медленней и медленней, пока её не хватает за загривок крепкая мужская рука. — Попалась, нечисть, — улыбка Не Минцзюэ нехорошая и полная азарта, но Лайфэн сейчас не до того. Крепкие зубы ударяют по другой руке, лапы бьют оземь, и в самой позе требование «отпусти!» Ещё раз, и ещё — и то ли от удивления, то ли от осознания, но мужчина отпускает; поглаживает дрожащую в ножнах саблю и, изогнув густую бровь, наблюдает за волчицей. Та фыркает и мотает головой. «Надеюсь, пойдёшь за мной тихо». Красться приходиться недолго — буквально через цзы в нос ударяет вонь кислоты и желчи, испражнений и несвежей крови, сгнивших костей и болезней. Чад разложения, перемешанный с отвратительными скрипучими звуками. Глава Не и адепты закрывают лица рукавами и уже роются в мешочках-цянькунь в поисках каких-то пилюль, а у Лайфэн подкатывает тошнота и слезятся глаза. «Не блюй!» — приказывает она себе и старательно игнорирует скручивающийся болезненно желудок. Этот смрад надо потерпеть совсем недолго... «А вот и оно», — Гнилое Сердце. Когда-то это было лишь несколько ходячих и лютых мертвецов, нечаянно сцепившихся вместе. Теперь же — сотни таких, вывернутых потрохами наружу и разросшихся в червеобразное существо, столь же редкое, сколь и Бездонный Омут. «А всё потому, что и те, и другие могут расти десятилетиями», — морщится волчица. Косится на Не Минцзюэ и дёргает ухом в ответ на присвисты и перешёптывания: — Ну и ну... Последнего такого мой прадед видел... — Привела нас нечисть к твари покрупнее... — Ну и зловоние... Глава Не хмурится, наблюдая за Гнилым Сердцем; подмечает всё — от размера и до манеры передвигаться. Бросает коротко своим: — Отходим. Оградить эту зону, вернёмся через три дня с опытным отрядом. «Молодец, глава Не, — Вэй скалится довольно. — Ни к чему молодых бросать на съедение этой дряни». Большая мужская рука, пусть и с опаской, хлопает её по спине, а улыбка напротив похожа на весёлый оскал: — Подсобила ты нам, нечисть! Взрык и прыжок в сторону: подальше от заклинателей. «Не нечисть я тебе!» *** Уходящая зима даёт о себе знать то оттепелями, то внезапными заморозками. Под ногами то засохшая грязь, то лужи. За спиной колчан и лук, а на поясе верные кинжалы. Граница Нейтральщины уже близко. Вэй Лайфэн снова в пути и насвистывает какой-то незатейливый мотив. На плечо приземляется когтистая тяжесть: белкокот Иньинь, раньше путешествовавший с Усянем, теперь мотается туда-сюда, разнося поручения, слухи да новости. Склонная к воровству зверюга с крайне мерзким характером, десятикратно увеличивающая все проблемы, в которые вляпывается, со словарным запасом всех портовых грузчиков, проституток, босяков и хозяев таверн одновременно, а также идеальный посыльный — такова была репутация Иньиня в «Чёрном Ониксе». Вот и сейчас мохнатый ворюга, вцепившись своими крючками в ханьфу, демонстративно вопрошает: — Куда топаешь? — В западные провинции: у пустынь в последнее время неспокойно, — женщина поудобнее перемещает лук и двигает плечом, размещая спутника. Тот урчит и цвиркает недовольно, но ушами дёргает согласно: — Твоя правда. А я как раз с новостями от парочки Бай-Ху. — Ну и что там? — Беда, беда, — Иньинь нарочито вздыхает, — оборотни-змеи не утихомирятся никак. Как одну уничтожили пять с половиной лет назад, так с неё всё началось. И тянутся они к одному источнику, к одному месту. По крайней мере, так Сунлиню кажется. — Думает, что-то их зовёт? — Лайфэн задумывается. В целом, товарищ мог быть не так уж и неправ. Да, такая активность всякого рода нечисти уже отклоняется от нормы, а если она ещё и подчиняется чьему-то зову... — Ты ведь сообщишь остальным? Я тоже помогу, — заклинательница мужественно терпит хлопанье по затылку мощного длинного хвоста. — За кого ты меня принимаешь, голокожая? — рычит явно оскорблённый белкокот, и не поймёшь, что имеет в виду: то ли поможет, то ли поленится; добавляет уже тише: — И я не договорил. Сюань скучает по своему детёнышу, всё скулит и жалуется. — Наследнику Цзинь скоро семь, — задумчиво тянет Вэй Лайфэн, чуть хмурясь. Не видеть, как растёт твоё дитя, наверное, ужасно. Цзинь Цзысюань имел полное право навестить своего сына когда угодно — теперь же, сменивший фамилию, а недавно ещё и исключивший иероглиф поколения из своего имени... Ставший просто Бай Сюанем, он вряд ли чувствует себя вправе свободно проникать в резиденции Великих Орденов и наблюдать за тем, как растёт его А-Лин. Да и сейчас он слишком далеко оттуда. Он всегда уходит слишком далеко, будто расстояние поможет. «Бедный отец...» Щеку щекочет ухо с пушистой кисточкой, а рядом раздаётся мурлыканье, всегда с ноткой издёвки: — Ну что, голокожая, найдётся у тебя съестное для вашего верного посыльного? *** Съестное и правда находится, но не в карманах заклинательницы, а в деревеньке, в которую путники заходят уже глубокой ночью. За неимением даже захудалого постоялого дворика на пару комнат приходится будить бедолагу-крестьянина, а после долго извиняться и убеждать, что нет, она не тёмная тварь, а девушка-саньжэнь, и ей всего лишь нужен ночлег. А что за кот на плече разговаривает? Так это самое, оборотень он дрессированный, да настолько усовершенствовал тело и дух, что говорить научился. Да-да, подобно заклинательским собакам. Зато потом, когда их впускают в тёмную лачугу, где под одной крышей ютятся крестьянин с женой да семеро ребятишек — зато потом обычная каша из клейкого риса и две сушёные рыбины кажутся вкуснейшими на свете. Иньинь, правда, привередничает сначала, но после набрасывается на еду с остервенением. И более ничего не нужно одиноко бродящей навке. Ну, разве что хорошая ночная охота да пара фэнь тишины в неумолкающем мире.