Осквернённое желание

      Лицо Тартальи - маска с множеством эмоций. Лукавую улыбку одним, хитрый прищур другим, грозный взгляд противникам. Они наложились друг на друга, скомкались в сплошной комок и что там настоящее уже не разобрать. У Тартальи нет настоящего лица — внезапно понимает Итэр. Его лицо и тело — это отточёное оружие, позабывшее, что такое настоящие чувства. Единственное, что остаётся настоящим — это его голос. Он звучит весело, насмешливо, ехидно, безумно, печально и сломанно. Верить лицу Чайльда нельзя и Итэр вслушивается в тембр его голоса. И слышит то, чего слышать не должен.       Тарталья самоуверенный, и это вполне обоснованно. Одиннадцатый из Предвестников Фатуи. Очень сильный, насмешливый, игривый. Жуткий, холодный, безумный. Словно самоубийца на грани и что у него на уме? Предугадать невозможно, вас заранее ожидает провал. Тарталья такой же непредсказуемый, как и его элемент. Принесёт он благодать и плодородие или ужас и разруху?       Люмин всегда говорила Итэру, что его доброта его же и погубит. Слишком быстро привязывается к людям, чересчур доверяет, а потом оказывается брошен. Итэр не может ненавидеть. Чувствует боль от предательства, злится, обвиняет себя в глупой, нелепой наивности, но смиряется — всё уже произошло и нельзя что-либо изменить. Как можно ненавидеть того, с кем связывают приятные воспоминания? Да, закончилось плохо, но ненавидеть? Это было слишком.       Итэр покинул Ли Юэ с помощью элемента Анемо, а ветер словно подражал голосу Барбатоса, нашептывая нежно: «Все ошибаются, ведь такова жизнь». Но не ошибается ли он слишком часто? Раз за разом совершает ошибки, подвергает опасности тех, кто рядом. Была бы рядом дорогая, понимающая Люмин. Память блокировала большие куски, но их близкая связь близнецов была светом, золотой нитью, что показывала фрагменты других миров. Предпоследнего мира, что оказался уничтожен. Почему их пути разошлись? Сколько прошло с их расставания? Та странная женщина, что она с ними сделала? Вопросы, на которые предстояло найти ответы, и будут ли они найдены?       Небо над ночным Тейватом большую часть времени оставалось безоблачным, радуя глаза прекрасным видом далёких звёзд. Луна мягким светом освещала скалы, на которых умостился Итэр. Глубокая ночь, ему не давали спать навязчивые мысли, в то время как Паймон была в глубоком сне когда он уходил, и бормотала что-то о мясе с морковкой. Ох, Паймон…       Тарталья появляется за спиной абсолютно бесшумно, подобно хищнику на охоте. Но у Итэра слишком открыто сознание, мысли в беспорядке и он настолько расслаблен, что слышит голос ветра и его предостережение. Вскочить и бежать, вот только к чему? Бесполезно бежать от того, от кого сбежать невозможно. Да и зачем? Ставить точки необходимо во всём. — Итэр, — голос у него сухой, с лёгкой прохладицей и едва уловимой виной.       Лицо бесстрастное, с печальными глазами. Он медленно присаживается рядом и придвигается ближе, не видя никаких чужих движений. — Знаешь, это всегда было частью моей работы — лгать и обманывать. Делать это с тобой неожиданно неуютно.       Итэр молчит, вглядываясь в особенно яркое созвездие. Небо никогда не обманывало, кристально чистое в своих намерениях. — Почему ты мне это говоришь? — Итэр даже горд, что его голос не дрожит.       Тарталья нависает над ним, перекрывая собой звёзды. Снова становится самим собой. Высокий, слишком тактильный, со сверкающими даже в темноте глазами, взрослый, в некоторых вещах подражающий ребёнку. — Это моя ошибка. Играть с чужими эмоциями и не привязываться, идеально выполнять свою работу и уходить. Я не знаю, — его голос старается быть недовольным, но срывается на мелкую дрожь, — почему так проникся к тебе, маленький путешественник. Я доволен тем, как жил до твоего появления, но теперь…       Чайльд отодвигается в сторону, досадливо морщась. Словно не доволен тем, что сказал, но на самом деле недовольный тем, что не может сказать. А Итэр прижимает руки к лицу, пряча в них отчаянное выражение, в груди клубится боль от предательства, от подорванного доверия, которое всё ещё кружится вокруг них, ведь Итэр понимает то, что понимать не должен. Доверился и принял, так быстро и неразборчиво. — Чего ты от меня хочешь, Чайльд, чего?       Тарталья молчит. Итэру хочется думать, что тот передумал, отказался от своей идеи, какой бы она не была и ушёл. Но чужие руки перехватывают его запястья и отводят руки от лица. Приходится смотреть в такое родное и чужое лицо. Всё, что между ними было это просто обман. Просто работа Одиннадцатого Предвестника Фатуи. — Я прошу твоего прощения, — голос его тихий-тихий, больной и сломанный, — я хочу вернуть твоё доверие, которого не заслужил, но… Я хочу, чтобы ты мне поверил. — Я… я…       «Я тебе не верю» — так и остаётся невысказанным, потому что Итэр слишком хорошо знает себя. Наивный и доверчивый.       «Стань таким каким был со мной раньше, Тарталья, я снова тебе поверю и позволю обвести себя вокруг пальца. Но учиться на собственных ошибках никогда не поздно, и быть может на этот раз я… не буду верить интонации твоего голоса. Ты знал, что принятие обмана не означает его осознание?»