Ведь я буду рядом

      — Глава клана Цзян, — он приветствует Цзян Чэна как ни в чем не бывало с лёгкой приклеенной улыбкой, которая совершенно не отражается в его глазах, полных покрывшейся тонкой корочкой принятия боли. Она безмолвно стенает, беснуется в клетке самоконтроля, который вызывает искреннее восхищение, но Цзян Чэн видит.       — Наконец-то соизволили выбраться на свет и почтить нас своим присутствием? — с язвительной усмешкой говорит Ваньинь, скрещивая руки на груди и пристально смотря на Сичэня: плечи его едва-едва вздрагивают, а улыбка становится ещё более натянутой, ещё более лживой. Корочка, такая хрупкая и слабая, предупреждающе хрустит — Ваньинь слышит хруст чуть ли не наяву. Но он не собирается останавливаться.       — Цзян Чэн! — восклицает зачем-то притащившийся на собрание с Ланями Вэй Усянь. Ваньинь бросает на него холодный взгляд, заставляющий Вэй Ина так знакомо нахмуриться и сжать кулаки (он готов вступить в спор, отстаивать честь, заступиться — но не за Цзян Чэна, нет, за свою новую семью), и пренебрежительно фыркает, открывая рот.       — Не нужно, господин Вэй, — мягко говорит Сичэнь, но голос его — такой лживый, лживый — неуловимо дрожит и сбивается. Слышит ли это его брат, Лань Ванцзи? Слышит ли он сам? — Глава клана Цзян прав в том, что…       — В том, что вы на год ушли в уединение, неся траур по ублюдку, который этого не заслуживал? — его слова плетью опускаются на только-только затянувшиеся раны, безжалостно вспарывая нежную кожу и до конца ломая корочку принятия, за которой следует боль, искрами вспыхнувшая на дне карих глаз. Но боль — это не то, что желает увидеть Ваньинь в его глазах. — Этот сын шлюхи заслуживает той участи, что в конце концов его…       — Глава клана Цзян! — неожиданно для окружающих Лань Сичэнь повышает голос — он дрожит, как лёд, грозящий вот-вот сломаться, звонко и ясно. Его голос дрожит от гнева. Ваньинь удовлетворённо хмыкает, приподнимая уголок губ в подобие улыбки и делает шаг вперёд.       — Не дайте этому чувству потухнуть, как искре огня в застоявшейся воде, глава клана Лань. Позвольте ему разгореться, — Цзян Чэн под пристальные взгляды вплотную подходит к Сичэню, — ведь вы так давно на дне, до куда не добирается свет, вокруг лишь темнота и одиночество, не так ли? — он шепчет это чуть слышно, только для него одного. — Позвольте огню осветить ваш путь.       Цзян Чэн берет его за руку, сжимает запястье и дёргает на себя. Когда сопротивление за сим не следует, Ваньинь кивает собравшимся на прощание и уводит за собой главу клана Лань, брат которого не предпринимает никаких попыток остановить их. Заклинатели сопровождают уходящих непонимающими взглядами. А Цзян Чэн ведёт Сичэня всё дальше и дальше от Башни Кои, остановившись с ним на пустой, окруженной высокими деревьями поляне, и говорит:       — Доставай свой чёртов меч.       И, направив на мужчину острие собственного, добавляет:       — Я вытяну тебя со дна, хочешь ты этого или нет.       Лань Сичэнь, самолично погрузившийся на дно застоявшегося водоема, представляющего из себя вину, горечь утраты, горечь принятия и предательства, душераздирающую боль, однажды видит свет, положивший конец его одиночеству. Фиолетовый огонь, бесцеремонно ворвавшийся в тихие воды, освещает некогда тёмный и неизведанный путь наверх. Пламя, лишь на первый взгляд представляющее угрозу, заботливо согревает. И Хуань делает шаг.