Ведь я буду рядом

      — Зачем? — просипев это, Сичэнь смотрит на Цзян Чэна ясными, чистыми глазами, отражающими свет молодой луны, восторжествовавшей на небосводе за тот период времени, в течение которого они скрещивали свои мечи в ненастоящем, и всё же достаточно серьёзном бою. Его грудь тяжело вздымается, но вовсе не от тисков предательства, ранее сковывающих и мешающих сделать желанный вздох, а от сладостной усталости, приносящей за собой долгожданную истому.       — Ты выглядел максимально жалко и всем своим видом просил: «Пожалейте да приласкайте меня». Аж противно стало, — Цзян Чэн, наплевав на все установленные правила поведения, сплевывает слюну на землю и ведёт плечами, от которых исходит лёгкая боль, вызванная сражением с противником по истине достойным и вызывающим уважение своими навыками, силой и мастерством владения меча. — Но ведь это совершенно не то, что тебе действительно нужно после того дерьма, что с тобой произошло, — Сичэнь, не обратив внимания на то, как грязно и недостойно своего титула изрекался Ваньинь, переводит задумчивый взгляд с его спокойного, даже несколько холодного выражения лица на простирающиеся прямо за ним лесные просторы.       — С моей стороны будет глупо спрашивать о том, откуда ты знаешь, каково это, — глухо роняет он, присаживаясь на упавшее  — из-за них — дерево. Цзян Чэн ухмыляется, посмотрев на Сичэня ехидно, но в то же время совсем не зло. Скажи подобное кто другой — он бы тут же взъярился, но сердиться на Лань Хуаня, когда он весь такой из себя потерянный, дрожащий и испуганный щенок, которого только вытащили из воды, как-то… не получается. — Но всё же… Зачем? — Сичэнь вновь смотрит на Цзян Чэна, и тот глядит на него в ответ — спокойно, уверенно и неуловимо мягко, так незнакомо приятно.       — Поверишь, если скажу, что мне было больно смотреть на тебя такого? — откуда же в нем столько храбрости? Услышь его прежний Цзян Чэн, испустил бы от удушающего смущения дух, а тут смущаться уже не получается — сил нет, да и желания в принципе тоже, а потому он говорит все без красочных и завуалированных фразеологизмов. Так, как думает.       — Нет… Не знаю, — Лань Сичэнь качает головой, рассеянным взглядом проходясь по ночному пейзажу. — Честно говоря, я уже ничего не знаю, — кривая улыбка искажает утонченные черты лица сошедшего на землю Небожителя, и Цзян Чэн подавляет в себе желание коснуться его губ, заставив их то ли приподняться в искренней улыбке, то ли опуститься вовсе. — Раньше я думал, что каждое мгновение будущего могу предвидеть. Просыпался и засыпал с мыслями о том, что нет ничего, что было бы для меня не ясно. Но сейчас… — его голос ломается, — сейчас я словно потерял ориентир — путеводную нить, всё это время ведущую меня по положенному судьбой пути, — Сичэнь поднимает голову и смотрит на вставшего напротив Цзян Чэна с немым вопросом.       Кто станет моей путеводной нитью, что поведёт по действительно верному пути?       Ваньинь чуть сощуривает глаза, улыбаясь тихой, призрачной улыбкой. Сердце, которое, казалось бы, давно очерствело, волнительно сжимается, и Цзян Чэн подаёт руку. Он не хватает Сичэня за запястье, не давая тому право на выбор, как некоторое время назад, он спокойно и терпеливо ждёт, когда Сичэнь вежливо откажет или же… Чужие холодные пальцы сжимаются на ладони несколько поспешно, точно подгоняемые страхом, но в то же время крепко — выбор сделан, обратного пути назад нет.       Лань Хуань поднимается, и его губы трогает слабая, но чистая улыбка робкой надежды. Фиолетовый огонь становится его путеводной нитью — тот самый огонь, который не обжигает руки, а заботливо согревает, даря чувство защиты.