Ведь я буду рядом

      — Ваньинь? — удивлённо прозвучал тихий голос подошедшего со спины Сичэня. И удивляться было чему — Цзян Чэн оказался в беседке раньше, чем Лань Хуань, обыкновенно приходивший сюда к семи-восьми часам вечера. Казалось бы, у главы ордена достаточно много дел, которые занимают его до позднего вечера, а потому встретить его здесь, да ещё так рано, стало действительно неожиданностью. Подойдя ближе, Сичэнь наконец-то рассмотрел стоящие на столе сосуды, оказавшиеся винными кувшинами. — Что-то случилось? — аккуратно интересуется Лань Хуань, присаживаясь за стол и осторожно поглядывая на мрачно потягивающего вино из небольшой пиалы Ваньиня. Тот, бросив на него быстрый, не особо понятный из-за падающей на глаза тени взгляд, протягивает какие-то документы, ранее прижатые двумя кувшинами с вином к столу.       Взяв листы, Сичэнь начинает неспешно и внимательно пробегать взглядом по написанному. И с каждой прочитанной строчкой его спокойное выражение лица менялось сперва на слегка удивленное, затем на глубоко поражённое и в конце абсолютно растерянное. Положив листы на стол так, словно они могли взорваться в его руках от более резких движений, Лань Хуань взглянул на Ваньиня, продолжающего опустошать кувшины с вином. Теперь хотя бы ему была ясна причина и его испорченного настроения, и желания выпить.       — И что ты… собираешься ответить? — спрашивает Сичэнь, когда Цзян Чэн открывает второй сосуд и делает глоток прямо из горла. Неужто вино для него как вода? Почему он совсем не выглядит опьяненным? — Ваньинь, — несколько обеспокоенно поглядывая то на пустой кувшин, то на то, что держал Цзян Чэн, Лань Хуань протягивает руку, но на полпути останавливается и опускает на стол, не зная, для чего именно он её протянул. Может быть, для того, чтобы положить ладонь на плечо? Может быть, для того, чтобы коснуться сжатого кулака? Может быть, для того, чтобы стереть с подбородка скатившуюся капельку вина?       — А что, по-твоему, я должен ответить? — говорит Ваньинь язвительным тоном,  насмешливо смотря на неуверенно глядящего на него в ответ Сичэня. — Согласиться? — на слабый кивок Цзян Чэн хрипло ухмыляется и качает головой. — Думаешь, я не понимаю, что согласие в перспективе может принести столько пользы, что я должен схватиться за это предложение всеми четырьмя конечностями? Я понимаю, — горечь, с которой были произнесены эти слова, заставляет Сичэня подавить в себе желание вновь протянуть руку. — Скажи, тебе поступали такие предложение? Наверняка. И не единожды. Тогда почему ты..?       — Честно говоря, я не очень в этом заинтересован, — смущённо отведя взгляд, отвечает Сичэнь, чувствуя на себе пристальный взор собеседника. — Несмотря на то что и дядя, и старейшины настаивают на этом уже больше десяти лет. Я знаю, что рано или поздно мне все же придётся… — Сичэнь вздрагивает, когда Ваньинь по неосторожности (или же намеренно) роняет на пол пустой кувшин, и замолкает, стоит тому яростно присосаться к горлышку сосуда, опустошая его большими глотками. — Ваньинь, не думаю, что тебе стоит пить столь много вина… — бормочет Сичэнь, из-под завесы ресниц смотря на перекатывающийся от частых глотков кадык.       — Я от него не опьянею, даже если выпью кувшинов десять, — весело фыркнув, отвечает Цзян Чэн. — У нас его дети пьют, — а затем спешно добавляет: — адепты ордена, точнее. Слабое, как чай, — улыбаясь уголком губ, Цзян Чэн смотрит на пруд, погруженный в свои отнюдь не весёлые мысли… — Погоди, что ты сказал? — резко повернув голову, Ваньинь поражённо смотрит на нахмурившегося Сичэня.       — Я сказал, что хотел бы попробовать… — повторяет он. — Если вино действительно такое слабое, то, думаю, все будет в порядке, если я сделаю глоток?       — Это ты у меня спрашиваешь?.. Погоди, ты вообще раньше пил? — Цзян Чэн глядит на то, как Лань Хуань отрицательно качает головой из стороны в сторону, и прикрывает наполненную вином пиалу ладонью перед тем, как протянуть её. — Если что, это была сугубо твоя инициатива, — Лань Сичэнь кивает со сложным выражением лица, принимая пиалу, и делает глоток.

***

      — Цзян Чэн. Цзян Чэн. Цзян Чэн. Почему ты не хочешь со мной говорить? Ты сердишься? Я сделал что-то не так?       Кто же знал.       Кто же знал, что, сделав пару глотков, Лань Сичэнь, уважаемый Цзэу Цзюнь, глава ордена Гусу Лань, вырубится прямо за столом, а потом неожиданно очнется, когда его будут нести в покои, и начнёт вести себя хуже ребёнка? Ваньинь точно не знал.       Тяжело простонав, Ваньинь в очередной раз надавил на чужую грудь ладонью, заставляя Сичэня лечь обратно на кровать. Не ушёл он, потому что его попросили остаться с чертовски жалобным выражением лица (аж руки зачесались в тот момент потрепать его по голове, как щенка).       — Я не сержусь. Всё в порядке. Просто тебе уже пора спать, — устало говорит Ваньинь, неожиданно нащупав в слоях одежды небольшой округлый выступ. Ох, он действительно носит на себе подаренную им несколькими днями ранее подвеску. Это очень… трогательно.       — Правда? — удивлённо спрашивает Лань Сичэнь. — Но ещё нет девяти. И я не хочу спать. Ты хочешь спать? Ты можешь лечь со мной! — Цзян Чэн не успевает среагировать, когда сильные руки («О, небожители, какого черта у него такие сильные руки, — проносится паническая мысль в его голове») притягивают  его к широкой, мерно вздымающейся груди. — Мы можем спать вместе, Цзян Чэн, — его ранее ребячески звучащий голос неожиданно понижается на несколько тонов, становясь низким настолько, что это вызывает у Ваньиня крупную дрожь. Руки Лань Сичэня начинают шарить по его спине до тех пор, пока одна из них не останавливается на ягодице.       Цзян Чэн дёргается, приподнимаясь и упираясь руками в грудь Сичэня, взгляд которого, мягкий, но в то же время пугающе тёмный, останавливается на приоткрытых в немом крике губах.       — Ты ведь не вспомнишь то, что может произойти, — предпринимает попытку Ваньинь. — Я не хочу, чтобы ты впоследствии жалел об этом. Уж лучше удавиться к гуям, чем потом видеть, как ты отдаляешься от меня.       — Цзян Чэн, я не буду сожалеть, — ласковый шёпот касается ушной раковины. Ваньинь слабо выдыхает «Хуань» перед тем, как их губы сливаются в первом поцелуе.