Азбука Тома

Desire — Hucci Remix

Проблема в том, что находиться вам вместе противопоказано — грызетесь, как собаки, прыскаетесь ядом, уничтожаете друг друга и соревнуетесь, кто же сделает больнее. И пока — единогласно побеждает Том с преимуществом физической силы и повадок психопата с надеждой на слабоумие жертвы: оставляет кровоточащие синяки на теле, и что хуже — синяки, которых снаружи не видно, — они где-то под кожей, гнилью несут и все никак не заживают. Том же следом с фальшивой нежностью их целует, но вот только, увы, следы не убрать, как ни старайся. И ты наивно полагаешь, что это — пока. Что настанет день, и ты ужалишь его в ответ — нежно, незаметно, но губительно; ты оставишь его биться в немыслимой агонии, в которой он и подохнет (однако наверняка он затащит тебя следом за протянутую тобой руку помощи и ты сгоришь, сгоришь вместе с ним, как чертова благодетельница). А пока тебе только и остается, что пытаться укусить его своими молочными клыками, совсем как котенок, возомнивший себя львом. И в один из таких дней, когда погода за окном серая и унылая, а жизнь в Хогвартсе все бурлит, происходит она — уже в край надоевшая игра «Кошки-мышки». Он, не обращая внимания на бормочущего лекцию профессора, приподнимает ткань твоей юбки до края чулка и оттягивает предательский капрон. Ты ерзаешь на стуле, оглядываешься по сторонам, но, к твоему несчастью, все слишком устремлены в свои конспекты, чтобы хоть как-то помешать Реддлу совершить задуманное. Злишься, потому что для него, Реддла, это не просто мальчишеская забава или какое-то сексуальное желание, присущее обычным, нормальным студентам, а очередной из тысячи способ унизить, показать, кто же здесь главный и кому все можно, ведь ты — беспомощна под его ласками, только его. Наверняка думает, что этакая фарфоровая игрушка, призванная ублажать все его потребности, и страх берет, что все же когда-нибудь да разобьет. И самое мучительное — что ты почти согласна. Эта дьявольская привлекательность сбивает с толку, но ты горда, оттого с ума сходишь. Встречаешься со взглядом синих глаз, когда смотришь ему в лицо с немой просьбой: «Прекрати». Реддл никак не реагирует; глядит с усмешкой из-под густых бровей, и его губы на секунду сжимаются, словно он о чем-то задумывается. Через несколько мгновений холодный голос обжигает дыханием твою шею:  — Со звонком. Ты говоришь: «Нет», но ему ничего не стоит схватить тебя под локоть, как закончится урок, и плевать Том хочет на твои чувства израненной собачонки (ему так даже веселее). Что он, вообщем-то, и делает — оперативно выталкивает из класса, пока любопытные ученики не успевают что-либо заметить, и ныряет с тобой под руку в первое попавшееся помещение, до искр из глаз заламывая тонкие запястья. Толкает поясницей об пыльную, давно заброшенную парту, и ты, подобно тряпичной кукле, падаешь на деревянную поверхность. Шипишь от секундной боли. Заброшенный кабинет — чертова крепость для твоих пыток, и ты чувствуешь пробежавшую по спине дрожь, когда его аккуратные губы произносят запирающее заклинание. Вскакиваешь, бьешь его по спине кулаками, но это так же бесполезно, как любая другая твоя попытка ему перечить. Боль то — почти никакая. И Том твердит тебе, что ты принадлежишь ему — полностью. Между строчек его высказываний и в них самих слышишь, что ты всего лишь собственность, марионетка, и ничего большего. Но это же глупо? Твоя натура явно не мечтает подчиняться. Но Том все мечты уничтожает одним взором хрустальных глаз. И отголосками оставшегося разума ты знаешь, что как бы не был идеален парень снаружи — внутри он мертв. Там, внутри, Запретный лес со своими монстрами, и почему то даже самые ужасные его стороны тебя притягивают, заставляя отдавать в его владения все: разум, тело, душу. Но спать с ним — самоубийство. Да даже просто целоваться с исчадием ада это самоповреждение, какие-то заморочки мазохизма. Том любил больше послушных девочек. Тех, что покорно склоняют голову, признают его власть. Тех, что с мольбой стонут и раздвигают ноги (удовольствие приносил больше факт власти, а не секс), но если честно, других у него и не было. А потом появилась ты — ходячий ураган, так отчаянно борющийся с внутренними запретными чувствами: кусаешься, кричишь, но при этом сама изнемогаешь от желания. Просто — принципы, совсем не совпадающие с его больным мировоззрением. Ты отталкиваешь его руками, мешаешь, но сладко стонешь и губами молвишь: «еще». И его это зацепило, ведь ломать таких полностью — еще большее удовольствие. Вальбурга, например, сломалась слишком быстро.  — Не рыпайся, — командует, заводит руки тебе за голову и коленом раздвигает ноги — грубо, без разрешения, но на большее ты и не можешь надеяться. Когда он снимает с тебя блузку, ты вздрагиваешь от ощущения холодного дерева стола и выгибаешься. Щеки полыхают багрянцем от мысли, что тебе это нравится. Стыдливо опускаешь глаза, лишь бы не смотреть на подонка. Красивого, но подонка. Его рубашка скинута с плеч и открывает вид на бледный торс и вены на шее; он сжимает губы, челюсть напряженна — ты видишь желваки на утонченном и красивом лице. Винишь себя за возбуждение, но ты бессильна. Не можешь дышать. Для тебя — пытка, а он любуется (руки уже даже отпустил, но ты все равно держишь их в таком положении) и думает, что готов видеть тебя такой всегда — растрепанной, обнаженной, с пылающим румянцем и со вздымающейся грудью, раскрытой перед ним. Он вдыхает запах твоего тела и медленно стягивает нижнее белье вниз. — Вот так. Просто будь умницей. Скользит по-хозяйски рукой по животу, и дальше — вниз, пальцами чувствуя влагу.  — А я то думал, ты не хочешь, — ты мычишь что-то не внятное, уже не видя смысла отрицать, а он рукой дразнит твое лоно, затрагивая головку нервных окончаний. И с губ снова — «еще». Тихое такое, стыдливое. Хнычешь себе в плечо, открыв мучительно рот, жалеешь себя, бедную, что опять ты тут, с ним, предаешь все и вся, ведь так трудно противиться собственным желаниям. Он не тратит много времени на прелюдии, приспускает штаны, закидывает твои ноги себе на спину и входит без предупреждения. Ты вскрикиваешь от неожиданности, стонешь сладко и нахально — это как услада для его ушей. Ногтями царапаешь мужскую спину и выгибаешься, прижимаясь сильнее. В глазах все плывет, в ушах закладывает шум: от накатившего удовольствия, от быстрого, рваного темпа, каждый толчок которого отдается девичьим стоном. Крышу уже полностью сносит, и ты не думаешь — живешь лишь этим моментом и растворяешься, стоит ему начать оставлять дорожку из поцелуев на твоей шее, ближе — ко рту, проникая жадно, требовательно, словно с нехваткой воздуха.  — Быстрее, — шепчешь моментами, когда он перестает терзать твой рот, все повторяя его имя: — Том. А у него трясутся руки, ноги подкашиваются, а в ушах звенит хлынувшая кровь, и, Мерлин, как же Том тобой наслаждающейся упивается, и все равно — все мало и мало, не знает конца эйфории, что охватывает с каждым движением члена внутри стенок. Хочет, чтобы ты, не останавливаясь, трепетно повторяла его имя с придыханием, хоть он его и ненавидит.  — Моя, — говорит вдруг ясно, обхватывая руками твое лицо с истерзанными закусанными губами, и убирая с него пряди мокрых от пота волос. — Знай это. И тебе хочется кричать: то ли от волны наслаждения, что накатит совсем скоро, то ли от мысли, что всегда это знала.