Азбука Тома

Что Том думает на счет любви? Ты размышляешь над этим вопросом, что болезненно терзает сердце и беспокоит душу, уже долгое время, но спрашиваешь лично — лишь однажды, когда голова юноши по-собственнически покоится на твоих коленях, щекоча темными волосами кожу, а длинные его пальцы перелистывают страницы книги, название которой заставляет тебя съеживаться от страха. «Тайны наитемнейшего искусства». Думала, нет — надеялась, что этот больной интерес остановится на уроках по Защите от Темных искусств, но сейчас, замечая краем глаза пугающие, по-настоящему ужасные строчки из этого тома и то, с какой неподдельной увлеченностью парень в них вчитывается, словно для дальнейшего осуществления, ты понимаешь: это намного больше, чем просто интерес. Одержимость. Настоящая, как у психопатов (коим он и является). И ты так боишься, что когда надоешь ему, банально перестанешь интересовать как разум или красивое тело, он уничтожит тебя: воплотит все свои темные давнишние желания одним взмахом палочки и одним заклинанием. Что-то внутри, под ребрами, от этой догадки стягивается тугой колючей проволокой, и дышать становится трудно. Ловишь себя на мысли, что его голова на твоих ногах ощущается некомфортно, ты боишься пошевелиться или даже неправильно вздохнуть, чтобы не потревожить, и взгляд смертоносных глаз, совсем как у василиска, страшишься встретить, но все равно находишь силы (или глупость девичью) спросить: «Что думаешь на счет любви?». Что ж, Том думает, любовь — чушь. Бессмысленная, преувеличенная и никогда в его жизни не испытанная, и далеко — не желанная. Да и как она может быть ему свойственна? С самого рождения он рос в приюте, лишенный матери и брошенный отцом. Вырос тварью, подонком, подобием человека, полностью отвергающим любые нравственные понятия, ублюдком с безумной жаждой власти. Как итог: убил собственного отца, дедушку, бабушку, отомстив им сполна за предательство, за смерть матери и за детство, лишенное любви. Чувства, значения которого он не не понимал. Узнав об этом (Том выплеснул тебе это сам, в гневе), ты долго плакала, пока не выплакала все слезы, разрываясь от желания убежать от него в истерике куда подальше и от желания прижаться к нему как можно сильнее. Что-то, наверняка частички оставшегося здравого смысла, кричало, что второе — ненормально, но ты уже не слушала. Чертова комедия. Ты прижималась к его груди, всем нутром ощущала холодок недавнего убийства, но не могла отпустить; ты гладила его по спине и шептала в бреду успокаивающие слова, пока он вдыхал лавандовый аромат твоих волос, не понимал, зачем нужны ему эти слова, и позволял себе эту единственную слабость. Тебя. Да, Том считал, любовь — это слабость. Любовь — это гниль. Это грязь, прущая из людей со всех щелей, пачкающая собой все вокруг и уничтожающая души гнилыми ранами. И он был только рад, что любить не способен по определению, по способу своего зачатия с помощью любовного зелья. Так определенно проще совершать то, к чему он стремится уже многие годы. Но иногда, оставаясь в кромешной темноте наедине со своими мыслями, он невольно произносит одними лишь губами твое имя. Приторно-сладкое, липучее на язык, прямо как карамельная конфета или же само слово: «любовь». Он невольно вспоминает омут глаз, смотрящих на него с мнимой уверенностью, хотя под ними — кроличий страх. Но невольное помутнение рассудка всего лишь секундное, и не вызывает в нем ничего, кроме потребности вымыть рот от сладких сочетаний букв в твоем имени. Даже гадких. Кривится, да мысленно плюется. Ты хочешь думать так же, не отклоняясь от доводов Тома. Что любовь — фальшь, преграда, удел слабых, жалких, но проблема в том, что ты сама такая же. Веришь в любовь, как в нежные ласкающие лучи майского утра, как в прохладный бриз, как в легкое порхание бабочек в животе и чувство окрыленности, чувство высшее в жизни человека. Часто хочешь ударить себя по лицу, когда непроизвольно тешишься глупыми, как говорит Том, а ты — соглашаешься, мыслями о счастливом будущем: о маленьком светлом доме, о нежных поцелуях по утрам, о крепких объятьях и долгих разговорах ни о чем. Но сердце каким-то немыслимым образом тянется к такому запретному и отталкивающему — к нему. Тому Реддлу, в будущее которого ты не входишь, но даже если оно и есть, то это явно что-то ядовито-токсичное с его сжимающейся рукой на твоей покрасневшей шее и твоими поблескивающими от слез глазами. В один такой день он шепчет тебе в порыве страсти, хватая запястья и толкая спиной в стену так, что на лопатках остаются ссадины: «Ты просто идиотка, знаешь?». А ты, блять, знаешь, но все равно расплываешься от жарких поцелуев с привкусом металла (он в кровь раскусывает твои губы), от ощущения его груди около себя и от горячих мужских рук, исследующих твое тело без разрешения. С ним не будет будущего, которого ты хочешь. Ваше будущее — страсти со вспышками агрессии, слезы и разговоры, суть которых пугает тебя до замирания сердца: подчинение мира, чистота крови, крестражи. Ты лишь гладишь его по спине. Руки дрожат, но ты продолжаешь, знаешь, что полностью зависима.  — Почему спрашиваешь? — Ответив на вопрос, Том чуть откидывает голову у тебя на коленях, останавливается пальцем на середине страницы и вдруг улыбается своей очевидно ложной, кукольно-тряпичной улыбкой, и смотрит тебе в душу своими темными глазами, поблескивающими синим. В них, кажется, под этот спектакль, танцуют черти. Рождается безумие, и ты — сгораешь. — Неужели любишь? Ты в осадок впадаешь. Сжимаешь губы до посинения, ногтями впиваешься в ладони, а внутри, в самом сокровенном, ничего уже не остается — бабочки в животе, все до единой, гибнут. Мысленно кричишь до хрипоты и потери голоса, когда правдивые до тошноты слова закрадываются под кожу. Неужели любишь? Любить его — настоящая мука, и терзайся дальше попытками научить Реддла чувствовать (может, на это уйдет целая вечность), но истина в том, что он никогда не сможет полюбить в ответ.