Азбука Тома

Me and the Devil — Soap&Skin

Ты умираешь. Ты чувствуешь, что умираешь, так явно. Знаешь так ясно, словно на руках уже находится предписание с двумя подписями: с твоей, слегка дрогнувшей на последней букве, и с его — четкой, аккуратной и ранящей со всей ее возможностью, когда перо в пальцах Тома выводит тебе смертный приговор, не колеблясь ни секунды. И сердце — вероятно, еще пульсирующее из последних сил, — рушится. Ты вспоминаешь такое греющее: «Я бы никогда», и хочешь верить, что это была правда — его губы, касающиеся виска, холодные длинные пальцы, зарывающиеся в копну золотистых на солнце волос… и поцелуй в районе уха. Слишком нежный и затуманенный, чтобы быть реальностью — весьма жестокой, как Том однажды сказал. Но это было по настоящему. — Я бы никогда, — ты проводишь носом по его шее и выступающей вене, все еще не открывая очей. — Никогда бы не посмел убить тебя. Ты не материал. Ты помнишь каждое слово, слетевшее с его пересохшего языка, так отчетливо, что они сами следуют за тобой по каждому коридору в Хогвартсе, не оставляя в одиночестве даже на занятиях. Минус несколько десятков баллов, испорченные зелья неправильного цвета и консистенции, а ты все не можешь перестать думать, было ли это реальностью или очередной святыней его лжи, которой ты так рьяно поклонялась. До глупости романтичной и сладкой — вкушать до одержимости приятно, пока правда вдруг не нахлынет, как раскаленное солнце в июньский день. Может, он не врал, но точно не был откровенен. Даже не используя смертельные заклинания, он медленно убивает тебя день за днем одной лишь зависимостью от факта его существования. Ты, честно, готова помереть в луже собственной крови, лишь бы больше не выворачиваться наизнанку от своей тупой привязанности к его очевидно ложной, кукольно-тряпичной улыбке, и к глазам, где нет ничего. Они хрустальные. И ты чувствуешь это особенно ярко сейчас — в окружение семикурсников, чьи нарядные платья, костюмы и радостные окончанию школы лица истошно кричат, разрывая все твои внутренности: «Конец». Ты, однако, думала об этом и раньше, когда прижималась грудью к спине Тома и жмурилась: рано или поздно все заканчивается, однако осознание, что это правда, заставляет ладонями упереться в стол с напитками и угощениями; тебя трясет от нехватки чего-то важнее кислорода. Трясет от того, что вы оба знаете — таков он, ваш финал, хоть и не произносите друг другу ни слова за последние дни, прошедшие с непривычной скоростью. Это и не требуется озвучивать. Это истина. Единственная правда, не требующая лишних слов. А тебе так хочется — хоть одно, лживое до ядовитого смеха, только лишь бы привычное с его сладких уст. Реддл тебе никто. Ты его ненавидишь. От тебя веет цветами, чем-то вкусным, приятным, а от него же опасностью прет за километр: она в каждом его шаге, в каждом убийственном взгляде, в нем всецело. Он ей наглухо пропитан. — Знаешь, в чем твоя проблема? — голос его с минуты меняется на более жестокий и он резко, одним движением, сажает тебя на столешницу и впечатывает в зеркало, обхватывая шею руками; затылок болит, и ты вообще удивлена, что стекло позади не разбилось. Хочешь оттолкнуть, но рука на шее — сжимается все сильнее, блокируя доступ к кислороду, и тебе не остается ничего иного, кроме как судорожно пытаться ее убрать тонюсенькими пальцами. Искры из глаз летят, а Том довольный, как ребенок, получивший конфеты на завтрак. От зрелища твоих губ, жадно хватающих воздух, у него кровь к паху приливает. Каждой твари по паре, каждому садисту необходим свой личный мазохист. И им, пожалуй, стала ты. — Ты никогда не можешь заткнуть свой поганый рот! Ты рукой сжимаешь угол стола и под ней праздничная скатерть мнётся. Ненавидишь. Чертовы цветущие на твоей шеи бутоны фиалок, красные следы пальцев на щеках, запястьях — все это неправильно, ненормально, аморально, а ты почему-то любишь. И что хуже — ждёшь, и даже не оборачиваешься, когда позади твоей спины разносятся шаги в паре с сердечным биением и медленной музыкой — знаешь, кто. Дрожь ползёт по коже в качестве подтверждения, когда Том, наклоняясь и почти касаясь подбородком твоего плеча, говорит: — Потанцуй со мной. Он не спрашивает. Он никогда не спрашивает. Кажется, земля уходит из-под ног, а сама ты тлеешь, впадаешь в долгожданное блаженство, полностью опьяненная возобновленными взаимодействиями. Это по вкусу как огневиски. Окрыляет подобно глотку эйфории и оседает горькостью на языке; ты поворачиваешь голову и ваши лица встречаются с друг другом на расстоянии сантиметра. Почти касаются. — Ладно. Ты делаешь шаг. И ещё. Ноги плетутся сами, и ты лишь цепляешься ногтями за пиджак Реддла в районе предплечья, а дальше — плеча. Он кладёт руку на твою талию — по хозяйски, но аккуратно, напоминая своими прикосновениями зимнюю бушующую бурю. Вот только сейчас — лето, но единственное, что ощущается, так это холод его темных глаз, когда ты встречаешься с ним взглядом. Это похоже на борьбу. Ненависти, страха, привязанности, страсти и нескончаемого количества сожалений. Музыка трещит где-то в периферии сознания, но ваши движения едва можно назвать борьбой. Они тихие, медленные, как и мелодия, и совсем не страстные. Ты вздрагиваешь и тяжело вздыхаешь, когда понимаешь. Они обречённые. — Это конец для нас, да? Нас. Так по родному. Другой бы расплылся, улыбаясь во все тридцать два зуба, но Том — нет, напротив, горько усмехается, притягивая к себе сильнее, и ты больше не видишь перед собой ничего, кроме его лица. Знаешь, что вам в спину врезаются осуждающие взоры Абраксаса, гадкие улыбки Долохова, но не можешь оторваться от его лица. Словно ищешь ответы, которые должно быть спрятаны где-то в глубинах красивых очертаний. Его одеколон, врезающийся в нос, как расцветающие весной цветы, напоминает смерть и тихую мерзлую зиму. Холодную, горькую и несчастную. Ему нравится. А ты словно на морозе стоишь раздетая целую вечность, объятая его руками, подобно снежному валу. — Это всегда было неизбежно. В ушах шум, какие-то удары. Том часто думал, как это будет. Целовал, оттягивая неминуемое, и размышлял, какого это. Окончание чего-то столь важного. Размышлял, чего именно: Хогвартса, ставшем ему самым родным местом, или же тебя. Он винит себя за излишнюю сентиментальность, когда в разуме на поверхность всплывает слово, всеобъединяющее до колющей боли в желудке и неприятного осадка там же. Дом. Он ненавидит себя за это и твердит под нос уверенно, что выпускной — начало. Он сможет заявить о себе, как и хотел. Получит могущество. Безграничную власть. Силу. Все, что наконец заслуживает, потому ваш конец должен быть необходимой для этого платой. Том не хочет становиться ещё слабее, ещё уязвимее из-за девчонки с бархатно-вишнёвыми губами, но, увы, ничего сделать не может: он обещал. Он шептал: «Я бы никогда». Он помнит, оттого готов глотку себе перерезать, лишь бы не думать о таком явном: ему легче наставить палочку на самого себя. Это даже смешно. Том готов смеяться искренне, злобно, разнося устрашающий смех эхом по своей комнате. Ебаная комедия. Помешательство. Театр двух погорелых актеров. Настало время все прервать. И ты сама знаешь; сильнее сжимаешь его плечо и утыкаешься щекой в мужскую грудь. Она замирает, когда ты говоришь дрожащим голосом, отдающим импульсами в голове Тома: — Что ты собираешься делать дальше? — Ну, — его пальцы на твоей спине спускаются ниже, поглаживают поясницу сквозь тонкую ткань платья, вырисовывая на коже целые вселенные, заставляя наполнить легкие распирающим воздухом, — Дамблдор не даст мне преподавать. Буду путешествовать. Учиться. «И заниматься Темными Искусствами» — оставляет несказанным. «И я мог бы показать тебе весь мир» — оставляет несказанным, запирает глубоко внутри и обещает себе никогда не доставать. Ты хмыкаешь, пытаясь прервать бесконечный поток мыслей по типу: «Ты мог бы работать в министерстве…» или «Мы могли бы…». Понимаешь, как это все глупо, как это все наивно и ванильно, как это все до дури смешно, и затыкаешься. Том Реддл тебе никто. Вы бушевали на грани секса и разговоров, но и это теперь всё в прошлом. Выкинь из головы, да забудь. Легко сказать: перечеркни воспоминания, что никому из вас больше не нужны, пером до дыр, сотвори новые, где не будет места этому отравляющему жизнь парню. Он убийца. Злой, беспощадный и бесчувственный, но ты все равно не уверена, что сможешь уйти, заткнув все кричащие внутри чувства. Что когда-нибудь сможешь полюбить кого-то нормального, любящего, доброго так же. Том паразит, его поцелуи с привкусом крови будут проскакивать в памяти даже тогда, когда чьи-то другие губы будут накрывать твои нежно и тепло. — Быстрее, — шепчешь моментами, когда он перестает терзать твой рот, все повторяя его имя: — Том. Видимо по закону жанра его подарок на прощание — тьма воспоминаний. Том шепчет: — Наш последний танец. И все обрывается. Как приговор. Том произносит твоё имя куда-то тебе в макушку и ты прижимаешься сильнее, пачкая непрекращающимися слезами ткань его пиджака. Ты получила свободу, но почему-то чувствуешь себя проигравшей. Полой, совсем пустой внутри и умирающей. Не можешь остановить судорожно вздымающуюся вверх-вниз грудь и перестать трястись. Так чертовски больно. Странно, что Том ощущает то же самое, когда рукой прикасается к твоим волосам и щекам с разводами обжигающих слез в последние ваши минуты. А может, игра заведомо была без победителей?...