Азбука Тома

Take Me To Church - Hozier

А у него в комнате холодно. Безупречно чистый и мертвый холод пробирает до ноющих костей стоп, до маленьких иголок по телу — и ты укутываешься в одеяло, что пахнет морозной свежестью после стирки, в попытках избавиться от нескончаемых мурашек. Сегодня твоя кровать в комнате девочек пустует — ты собственноручно решила провести ночь с дьяволом в его покоях, и это так сложно и одновременно с тем невыносимо неправильно — подушечками пальцев проводить по коже его бледной спины с маленькой россыпью родинок от шеи до самого копчика. Его растрепанные волосы кажутся иссиня-черным пятном на фоне белой, как снег, простыни, и живот, на удивление, сжимается в какой-то приятной боли, когда все звуки, кроме тихого дыхания спящего парня, замирают, окуная в это сладкое мазутное облако. Тебе нравится вид спящего Тома Реддла. Трепет его ресниц, вздымание груди и расслабленное выражение обычно напряженного лица. Ты бы, наверное, все отдала, лишь бы это длилось вечно. Лишь бы стрелки часов во всем мире остановились, и вы могли бы остаться здесь, в слизеринской спальне, навсегда — спящие, обнимающие друг друга с мыслью, что завтра забудете. Скинь все терзания до рассвета, да наслаждайся, однако не можешь: в то время, как Том такой беззащитный, к тебе гадкими щупальцами подкрадывается любопытство — оно, наверное, всех и губит, — интерес узнать, что же там, в его голове? В его, вероятно, существующей душе? Все естество истошно воет от желания нырнуть в его мысли с помощью Легилименции, но ты знаешь, что не справишься — провалишься в ткань его сознания и не сможешь выбраться, до того ужасно оно будет. Оно — темнота. Поглощающая, всегда до чертиков очаровательная. Шепчет сладостно в ухо слова о могуществе. Ему, например, шептала. У Тома же целый пакет психологических проблем, а у тебя лишь одна с аккуратным именем в название. Оттого чувствуешь себя «особенной» — ни у кого другого такой нет и никто другой не понимает, как это мучительно трудно — болеть им, но все равно держать под сердцем. И ты сама же знаешь, дорогая, что симптомы со временем не уйдут, болезнь неизлечимая: кислотой будет обжигать девичье тело, крошить кости до песка, а сердце сжимать в металлических тисках его грубых, слегка шероховатых пальцев до состояния недействительности — помнет, истерзает, да выбросит уже никому ненужное с пометкой «б/у». Когда все только начиналось (ох, ты помнила, что все началось со взгляда — заинтересованного, вызывающего и оценивающего с ног до головы), было трудно пересилить боль в легких и пытаться вдыхать этот прогнивший им всецело ядовито-токсичный запах с улыбкой на лице. Фальшивой. Ты была уверена, что не выдержишь — сгинешь. Однако, мы, люди, таковы: ко всему в конце концов привыкаем, даже если не хотим. Ты и привыкла. Стало даже как-то приятно, но думать об этом без укора все равно гадко. И отчасти грязно. А другие не понимают, сколько не объясняй — это сверх их норм, черта сумасшествия, и ты — ее перешла. Они считают, у тебя проблема на лицо — «идиотка», а ты ногти грызёшь с какой-то безумной улыбкой, почти как у Реддла: согласна, даже не отрицаешь. Картинки серых стен в его комнате, темно-зеленых штор и холодного потолка впечатываются в мозг острыми шипами, потому ты всё не можешь уснуть; пространство тем временем освещается лишь тусклым светом лампы. Ты накидываешь на свое голое тело его футболку на несколько размеров больше, чем твой, и плетешься к письменному столу. Как всегда чисто: все на своих местах, аккуратно сложено в духе настоящего перфекциониста. Тебе, если честно, вообще иногда кажется, что он тут и не живет, не проводит все своё свободное время. Слишком чисто, без тепла и пусто. А ему комфортно — он ведь такой же внутри, ты уверенна. Убеждалась уже тысячу раз, после которых сбилась со счёта. А руки сами в неведомом порыве исследует вещи; внимание привлекает уже знакомая тебе книга. Темный корешок «Тайн наитемнейшего искусства» бросается в глаза, и ты на пару мгновений замираешь, прикусив от волнения губы. Оборачиваешься, но Том все еще спит спиной к тебе, и от этого кровь стынет в жилах, даже холод уходит, оставляя только жар, поступающий к груди волнами. Пальцы тем временем проходятся по мрачной обложке с пугающим интересом. В ушах прерывисто-сердечный шум бьет по барабанным перепонкам, во рту сухо, и смешно — а чего бояться? Неспешно, дрожа, открываешь ту страницу, куда Том вложил свои личные записи на тонком листе пергамента. Крестражи. Ты об этой теме знаешь совсем немного, да никогда раннее и не интересовалась по собственному желанию, но сейчас — читаешь все, жадно впитывая в себя ужасающие строки. Дрожь бежит по спине и ты подпираешь подбородок коленом, а сама ежишься, но не можешь остановиться. А потом — его записи. И тебе душно. Душно в его комнате, рядом с ним. Ты бы убежала, трусливо поджав хвост, да не можешь — впечатываешься согнутым позвоночником в спинку стула, мучаясь от замирания сердца. Думаешь, сейчас вот-вот лопнешь, не выдержишь. Но не от страха. От чего-то другого, что въелось в подкорку мозга и подчинило себе там всё и вся еще в день вашей встречи. Может, фобия, что уже не лечится?  — Интересно? Ты поворачиваешь голову, встречаясь с Томом глазами и захлебываясь ужасом где-то на задержавшемся вздохе. У тебя судороги, воздух тут же заканчивается, а впереди лишь опасность, читающаяся в его слегка сонном лице. Ты впервые чувствуешь, каково это — горящие легкие, бурлящие от жары. Откуда ей то тут, в Ледяном королевстве, взяться? Не знаешь. Плотно сжимаешь губы, захлопываешь книгу с характерным звуком, а его ухмылка проходится по чертам твоего лица, как лезвие. Она острая, ранящая.  — Я… Фраза заканчивается, не начавшись: Том своим дыханием царапает даже на расстоянии метра, двух. Режет мысли на обрывки звуков.  — Я вижу, что ты, — подобно льду. Ты бы заплакала, но слезы еще в прошлые разы все истратились. В глазах — непривычно сухо, моргай — не поможет.  — Крестражи, Том? Серьезно? — у тебя голос хриплый и сдавленный до дури.  — Стало быть, прочитала, — он хмыкает, мол, фиолетово (мерзавец же другой цвет не воспринимает), и манерно-равнодушный тон уничтожает тебя изнутри. Ты и не знаешь, что делать дальше: его лицо в тусклом свете лампы другое. Те же острые скулы, тот же изгиб губ, словно выточенный самым искусным скульптором, и те же спадающие на лоб темные пряди, но почему-то — совсем другое. Может, дело в мертвенной бледности, а может, в глазах, где отражение чего-то нездорового стало совсем без блеска. Они пустые. Они безжизненные. В любом случае, ты не можешь понять, что отличается; следишь за мимолетным движением его бровей, которые хмурятся так же знакомо и одновременно — неведомо. А может, дело в Темной магии? Ты слышала, что так она и влияет на волшебников: превращает некогда приятную наружность в какое-то ужасное подобие человека.  — Скажи мне. Только честно, — у тебя у самой уже давно проблемы с доверием, ко всему с сомнением добавляешь сдавленное: «правда» или «честно», выглядишь совсем как испуганный зверек, и вновь обхватываешь поникшие плечи руками. Переняла привычки от Тома — всех ненавидить, никому не верить. — Ты сделал, — а во рту еще суше чем в пустыне, — это? Смотришь тяжело, пристально, так, что внутри все трескается, но вот только не у него. А в голове бьют колокола Часовой башни. Отсчитывают секунды до неизбежного, до нежеланного громкими ударами.  — Расколол ли я свою душу на две части? — он снова улыбается, тем самым растаптывая оставшиеся частицы тебя в грязь. — На три. Я расколол ее на три. Ты не дергаешься. Ты не вздрагиваешь, не ведешь бровью и не сглатываешь возникший в горле ком. Не делаешь ничего, что может выдать хоть каплю адской смеси твоих чувств. Сама не знаешь, что за реакция. С каменным лицом проговариваешь:  — Нет. Это невозможно. Никто никогда не создавал больше одного.  — Значит, я первый. Его подтверждение ничего не меняет: ты же знала про убийства и раньше, и вытерпела, уничтожив при этом все остатки своего достоинства, как дань наказанию. Значит, смиришься и сейчас — снова. Свыкнешься с очередной порцией грязи убийств, как с неизменной частью своей жизни, и ты уверена, крестражи — меньшее, что Том для тебя подготовил. Это так, очередной знак того, как низко он пал в своей собственной безумной тьме и главное — как умело затащил тебя в дно за собой, поманив одним лишь пальчиком. Ему определенно это нравится — знать, что ты готова идти на поводу его желаний и ломаться вместе с ним молча, не произнося ни одного лишнего раздражающего звука. Ему нравится твое моральное самоуничтожение, а тебе от этого рвать хочется. Ты, кажется, тоже уже далеко не та, что была раньше. Раз, и Том стёр ту солнечно улыбающуюся девчонку, чьи глаза освещали Большой зал в тысячу раз ярче, чем огни. Два, и он не оставил в сердце ничего, кроме дымки пустоты. Три, сделал какую-то израненную, испорченную, никому, кроме него (и то, ты сомневаешься), ненужную версию. И тебе не хочется уже даже разбираться с чужими проблемами — пусть идут к черту. Свыкнуться же с ними легче, правда?  — Я бы предложила тебе раскаяться, — ты садишься рядом с Реддлом — так, что между вами совсем не остается пространства, и матрас под телами чуть прогибается; Том внимательно наблюдает за твоими действиями и за потрескавшимися губами, что шепчут, еле двигаясь: — Но тебе уже ничего не поможет. Он тихо сглатывает и хмыкает. Его глаза туманные, встречаются с твоими в безмолвном обречении.  — Даже ты? Молчишь. Ты же пыталась сохранить его здравый рассудок, удержать в нем нити человечности, что, кажется, уже давно провалились куда-то в глубь сознания. Но все же — оказалась бессильна перед шипящем Тому в ухо и раздирающим все принципы морали в крах голосом Волдеморта. Он же сам не хочет, чтобы ты за него цеплялась, хоть уже и до смерти устал — делать шаги к своему полному отречению от чего-то нормального, правильного.  — Даже я, — ты удивлена, что Том не отталкивает твою руку, тянущуюся к его лицу. Тонкими пальцами ты проводишь по его скулам, большим задевая линию губ. Нежно, почти невесомо. Так и манит и одновременно с тем пугает своей таинственной привлекательностью в смеси с чем-то смертельным и будоражащим. Он не шевелится. Опасливо замирает в гробовой тишине; лишь его бледная грудь слегка вздымается, и ты говоришь: — Темная магия рано или поздно покажет отражение твоей души. Вероятно, ужасной, уродливой души. Ты чувствуешь, как он хватается за твоё предплечье, медленно тянет свою ладонь вверх — к твоим пальцам, заставляя почувствовать боль в груди, растекающуюся по венам тревогу.  — Когда моя красота померкнет, — Том шепчет это в районе уха, опаляя горячим, щекочущим дыханием, и от этого внутри все бурлит, а головокружение мешает нормально мыслить. — Будешь ли ты любить меня, как прежде? — он притягивает тебя к себе ближе и вы встречаетесь разгоряченными взглядами, почти касаетесь друга друга губами. — Я знаю, что будешь. Ты готова поспорить, что задыхаешься.