Отысканные страницы завета

Чего стоит страх, когда за пару клинков и сильное чутьё выжег собственные глаза? На плечах и спине кожа тёмная и шершавая, как чешуя панголина, но Шото перестал обращать на неё внимание, и, когда коррозия уже переползла на шею, попросту расхлестал в крошку все зеркала в своей пустой старой минке. Однажды дьяволова шкура укутает всё его тело, хребет превратится в настоящий гребень из ороговевших затупленных игл, через чёлку пробьются рога, а руки мало чем будут отличаться от волчьих. Переступив черту однажды, назад дороги не сыщешь. Как ни ходи — рано или поздно, один чёрт, упрёшься носом в стеклянную стену, за которой ни увидеть никого, ни услышать не сможешь. Как слюда, прозрачна, как калёный драконьим пламенем вольфрам — несломимая. Кусок драной тряпки тесно вяжет закрытые веки и веет по ветру подпалёнными лоскутами. Шото ещё не сошёл на тот уровень Преисподней, и пугать и без того робких смертных ему не резон. Он человеческий сын, он воин — вовсе не демон. А те, кто стал его братьями, вмиг станут сродни точно такой же подбитой стрелой соколице, лишь однажды дерзнув на род человеческий и поднебесные Божие земли. Тодороки, случалось, убил как-то одного весьма сильного демона. Как раз тогда, когда совсем юный лорд отсыпал ему ещё тёплую пригоршень золотых новых йен, а сам охотник ещё с месяц не возвращался в свой родной сад, не склонившись у воротец, чтобы отмыть в чистой воде испачканный кровью рукав белоснежной ткани хаори. Но никогда, ни единого разу он не помнил, не знал, не имел такого бы случая, когда не нашёл бы в себе силы даже поднять на «нечистого» отравленного точёного лезвия. Никогда, с тех самых пор, как получил силу падшей души и отрёкся от участи земного смертного. Тьма — его приволье. В ней он рисует узкие зрачки на медных дисках, в ней высекает из пальцев щелчками снопы искр и скалит кривые острые зубы. Ночь — его мать, вой ветра — душевная песня, а скребущие когти по бревенчатым углам — лишь невинная детская забава. Да и какому подземельному ребёнку не будет отрадно и весело обрасти шкурой кабана или вихрастого кладбищного грима, чтобы прочесать на лопатке спящего мужика знак отца-дьявола и испить сладкого ужаса беззащитного человека? Сахарнее мёда истинный ужас замученной ночным кошмаром души. Баку далеко не из класса сильной нечисти, Шото разрубал и покрепче, снимал бурые шкуры и продавал в цену песцовых. А этого уже с месяц за шкирку никак ухватить не может. Холодящий тоненький ветер спускается с карниза обращённого в замшелые руины древнего молитвенника, ласково оглаживая выступающий шейный позвонок — исконно там, где прошлой луной сердце дьявола вырастило ещё один омертвевший чёрный «цветок», — на узких полочках ветхо и немного трусливо трещат деревянными рамками старые, покрытые на три слоя пыли иконы. По спине с аппетитом и нахальным предвкушением скользит налитый кровавым вином хищный взгляд. Язык гладит белоснежные зубы. — Вновь за ещё одной ночью? А говорил, не терпишь вакханалий… Что ж, я не твой светлый хранитель, и твоя совесть — не моя забота. Однако ты должен быть твёрдо уверен… …я всегда тебе искренне рад…