Отысканные страницы завета

Не сразу обращает внимание, когда дыхание его замирает, и лёгкие словно сковывает тонкой ледяной коркой. Режет не хуже битого стекла, жжёт холодом, скребёт крохотными коготками по горлу. В носу успел устояться горьковатый привкус, от которого неотвратимо скручивает прочие внутренности. Он вроде и хочет отпрянуть, чтобы отойти подальше в угол и проблеваться как следует, но пока об этом думает, желание постепенно растаивает, и он снова возвращается в прежнюю пустую безысходность. Кажется, она до такой степени глубокая, что выбраться наружу не удаётся ни одной живой эмоции. Та, казалось бы, обжигающая сердце обида вперемешку с сожалением его ни коим образом не трогает и напоминает о себе только тогда, когда к горлу снова подбирается желчь. Шигараки впервые за долгое время поступает с такой странной осторожностью. Странной не потому, что всегда поступал из принципа «что прахом стало, им всегда и должно было быть», а потому что руки у него двигались по себе сами и тряслись так, что порой в голову ударяло сомнение: а его ли это руки… Такое впечатление, словно каждая микро-клеточка вдруг обрела полный спектр чувствительности. Шигараки чувствует и теплоту свежих кровоподтёков, и холод металлических скобок — впервые он задумывается об их происхождении. Из узкой щелки между двумя рядами зубов с неслышным свистом время от времени вырывается струйка воздуха. Шигараки не может понять, тёплая она или нет, но поднеся лицо поближе, чувствует, как она скользит по его растресканным губам. Настолько глубоко погрязнув в пустоте, его рассудок не сразу начинает это осознавать, не хватает сил. Но вот, наконец-то, после стольких разных и совершенно незнакомых ощущений, Томура вдруг читает в нём первую чёткую мысль, от которой лёгкие раскрепощаются новым глубоким вдохом. Он ещё жив.