Отысканные страницы завета

Погодка выдалась самой что ни на есть отвратной. Перемешанный со снегом и льдом холодный ветер, гул в редких старых елях и обесточенных проводах. Единственная на всю округу вышка в двух десятках километров отсюда. Щиток давно разломан, растаскан, разворован и на три круга перепродан по частям, а вырученная сотня-другая баксов уже перемешалась в стопке, в ячейке кассового аппарата, пока бывший хозяин, заливая с горла дорогущий джек дэниэлс, наглаживал на коленях двух перемазанных фосфорицирующим красителем суккубш. Когда эта сотня будет разменяна на двадцатки, его возьмут последние судороги, на подбородке высохнет пена, а на его тряпки позарится разве что проходящий мимо бродяга, и то сперва посторонится. Пока жив, пей и радуйся, а коль весь вышел дух, так лежи и не мешайся. К чертям систему, к чертям датчики в плече и зрачках, к чертям проблядские кодировки высчета рейтинга, которому одному и выдана власть решать, пустить тебя с девушкой в хороший ресторан или сбросить до дешёвенького кафе, а то, глядишь, и вовсе дома лучше отсидеться. Все свои, по-домашнему, романтика, а хочешь роскоши — улыбайся каждому встречному, сыпь комплиментами и гляди — оглядывайся, чтоб, не дай боже, наступить на дорогу пятизвёздочного богатея. Кругом лишь подёрнутый ледяной коркой снег, наметённые, не особо глубокие, не намного выше щиколотки, сугробы, под которыми, того и гляди, как бы не наткнуться на выбитый шпаной или ветром кусок стены и не остаться на всю неделю с трещиной в кости вместо подарка. Кацуки дважды едва не сломал ногу, а чего-то подобного как раз не хватало в безлюдной пустоши, где через каждые минут десять-пятнадцать слышится тихий вой. Волк или пёс, разница небольшая, если что тот, что другой не жрал уже третьи сутки. Интересно, а сколько пройдёт времени, прежде чем в центре заметят резкий скачок и спад кривой его сердечного ритма? Когда начнут проверять навигатор, штрихкоды с билетов на синкансен, автобус? Когда найдут эту мёртвую зону и, что ещё интересней, когда отыщут тело, если снег сыпет уже как час крупными хлопьями и при одном только взгляде на серое, затянутое одним сплошным облаком небо начинаешь сомневаться, что он остановится хотя бы до следующего вечера? Хотя вряд ли Бакуго позволит так легко порвать себе глотку. Кольт заправлен совершенно новой обоймой, и пусть с кадров его попёрли, былую сноровку его никто сдать не потребовал. Чем дальше в лес, тем хуже работает «глаз» и тем шире открывается перед ним территория при сгоревшей часовне; тем отчётливей в сухом дёрне он видит разбухшие, потемневшие и покосившиеся кресты. Тем меньше он понимает Киришиму и его необузданную страсть к познанию чего-то совершенно нового и ранее даже его не интересующего. Откровенно, между делом, Бакуго и рад бы был знать, какая цикада залетела парню в голову, чтобы его с таким энтузиазмом потянуло в католики. Хотя, быть может, всему виной случай, когда на улице они однажды встретили сошедшего с ума проповедника в затёртом пиджаке. Может, именно его бредовые выкрики и потухшие вылупленные глаза смогли зажечь в нём такой силы интерес, что теперь на груди Эйджиро носит крошечный серебряный крестик, читает перед обедом и ужином заученную молитву и к каждому двадцать пятому декабря по календарю готовит праздничный стол и поочерёдно зажигает в венке четыре красные свечки. А может и вовсе это продлится ещё месяц-другой, не более, а там и гляди, увлечётся чем-то совершенно другим и снова будет капать Кацуки на мозги. Смысла Бакуго в этом как такового не понимал и не видел, даже задуматься ни о чём не пытался. Не когда перед глазами монитор, а за окошком очередная львица инстаграма всё той же высокопарно-жеманной интонацией просит почистить ей «облако». Какое таким спасение? О каком можно говорить благословении? Какая мораль и поклонение перед иконкой, если максимум, чего она и выслужила у Господа, так это чтоб прямо во время молитвы пастор окунул её в чан со святой водой и не вытаскивал, пока последний пузырь не лопнет, пока не затихнет и не осядет, пока душу не отпустит. А там и прямой путь в чистилище. […]И, казалось, причём бы тут вообще разговор о Христе, о вере, о старой разбитой часовне?.. Но для Кацуки это как нечто на уровне подсознания. То, чего он никогда не поймёт, но с чем, по крайней мере, может смириться. Нечто, что ещё теснее свяжет его с Эйджиро и его совершенно неземными причудами; что отвлечёт и заставит остановиться, отойти, как в забвении, от припорошенной снегом и тонкой дощечкой ловушки, не рухнуть вниз и не пропороть ногу осколками разбитого алтаря, а после и вовсе умереть от кровопотери и обморожения. Совсем как звонок на телефон от Эйджиро и наполненные любовью и волнением слова: — Кацуки? Кацуки, ты где? Почему не брал трубку, я час дозвониться не мог! — Я подготовил ёлку, тебе — звезду поставить, как обещал. И на стол всё готово. — Скоро фейерверки запустят, ты помнишь?! Возвращайся, я тебя встречу. На той же остановке, да? Я уже выхожу. Да… Пожалуй, может, это и будет единственно возможным оправданием всему их зазеркальному миру и тому, что, на первый взгляд, не несёт ни смысла, ни разумных ответов.