Отысканные страницы завета

Природа — сфинкс; получеловек, полузверь. С ней ни договориться, ни упросить, ни спросить, только на колено встать и безвольно поклониться. Чтоб не убила. В жизни нет и быть не может смысла, если в затылок не дышит, ощетинившись в две пасти, голодная химера, а на следующем шагу в ямке под листьями не будет риска раздробить кость в зубьях капкана. А для зверя нет смысла, если раз на неделю он не вкусит на зубах, не смакнёт на языке свежей крови из пульсирующей артерии бьющейся в тисках, в судорогах, хлопающей крыльями, уже заведомо обречённой жертвы. Как и нет и не будет ему милой жизни, если не исполнит ночи и полной луне он свою долгую исповедь за этот природный грех. Начни только задаваться вопросом. Если есть в голове хоть капля надлежащей человеку ответственности, если держится в сердце заложенная предками совесть — не отступится, хоть по обрыву, хоть по скалам, по ножу, по лезвию бритвы пройдёт (да хоть станцует!), чтобы коснуться пальцами звёзд и отыскать в этой тьме настоящую правду. Бакуго, считай, испугом отделался да парой царапин. Урарака, конечно, ахнула и бровки свои, и без того маленькие и нелепые, на лоб вскинула, а потом, когда водой и перекисью грязь из борозд багровых вымывала и его сатанинские мысли выслушивала, не заметила, как трижды разным языком ему записью к психологу пригрозила. Но сам он, Кацуки, за серьёзную рану всё равно не принял и, как только девка последний узел поверх бинта на щиколотке затянула, в ботинки сразу вскочил и, припадая на каждый второй шаг, свалил, дверью хлопнув, как чудовище из сказки, в свой мрачный уголок, лачужку в улье таких цивильных, но таких дешёвых умом и ничтожных душой, где через каждую седьмую-десятую, ниже рядом соту гадай, постучать или даже близко на порог, к газону не подступаться, потому что хрен её поймёшь — сожрёт или так, чутка заденет жалом. А, может, там, внутри, сидит настолько мерзкая тварь, отожравшаяся на чужом голоде, дымящая селитрой, напрасно замаскированной под поле нарциссов, что лучше скрючиться от яда, чем держать в голове этот образ. Лучше б он ещё раз увидел морду этого волка с человечьим взглядом. Услышал за плечом его повинную песнь, испытал тот прикрытый злобой страх, когда не знаешь, он вцепится в глотку или будет рвать наживую, а потом раскрыл онемевшую пасть и натурально так охуел, как на паузе, когда снег или землю взроют мощные когтистые лапы и железные зубы треснут на живых, зубах дитя сфинкса, и только шкура напоследок блеснёт алым в лунном свете.