И земля разверзнется

Море весной ледяное, но Карлос не чувствовал холода. — Наперегонки! До камней, около которых утонул Лука Балини! — кричал Сальвадор, и чайки вторили ему. Между лопаток у Сальвадора темнело похожее на кляксу родимое пятно. Его чёрные и прямые, неровно подстриженные на затылке волосы сложились в букву «М», когда он бросился в воду. Карлосу ни за что не догнать его. Вопреки духу соревнования, каждый раз, наблюдая, как Сальва скользит по волнам, Карлос испытывал гордость — он в жизни не видел лучшего пловца. Солнечная погода держалась уже две недели. В особо жаркие дни, когда рубашка под пиджаком липла к спине, Карлос и Сальва ездили на велосипедах к морю. Наперегонки. Они многое делали наперегонки. Уроки в школе Святого Габриэля заканчивались в пять тридцать, дорога к пляжу через город, рынок и порт занимала час. Карлос привык к тому, что, пока они плавали, небо и море темнели. Чем чернее становилась вода, тем больше быстро взлетающие над ней руки Сальвы напоминали белые молнии. Сначала показывался локоть, потом похожая на стрелу ладонь летела к покрытым морской пеной камням. Карлос не верил в историю о Луке Балини. Острые камни впереди резали волны, защищая от холодного течения бухту и пляж с мелкой галькой. Каждую зиму, когда море волновалось, камни ломали в щепки рыбацкие лодки и распарывали шеи и животы невезучим рыбакам. Здесь погибло слишком много людей, чтобы запомнить имя одного. Не доплыв до камней, Сальвадор обернулся. Разбившаяся о камни волна накатила ему на голову, бросила чёрные волосы на лицо, оставив на виду лишь улыбку. — Уже выдохся, Карлито? Ты плаваешь как лягушка, Карлито! Греби к берегу, чтобы тебя не съела чайка! Дразнить друг друга им нравилось не меньше, чем соревноваться. Последний раз взглянув туда, где море сливается с небом, Сальва повернул к городу. В порту, парках и центре Барселоны уже зажглись газовые фонари. На берегу Карлос подставил Сальве подножку. Падая, Сальва схватил его за плечи и утянул за собой. Мелкие камни врезались в плечо и бок Карлоса, и он засмеялся. Он сам не понимал, чему радуется. Вкусу соли на губах? Или тому, как ловко поймал и сильно сжал запястья Сальвы? Сальва втиснул колено ему между ног и безуспешно попытался перевернуть его на лопатки. Они были приблизительно одного роста и веса — во всех их шуточных драках побеждал тот, кто нападал первым и заставал другого врасплох. Прижимая Сальву к земле, Карлос победно улыбнулся, думая о маленьких розовых вмятинах, которые оставит на спине Сальвы галька. Не надеясь на успех, но не умея сдаваться, Сальва боднул его головой. Забыв о соревновании и необходимости сохранять преимущество, Карлос ослабил хватку и позволил перекатить себя на спину. Перехватил взгляд Сальвы, оскалился, сжал коленями его бёдра. Они бесцельно катались по земле и ёрзали друг на друге, пока не оглохли от боя крови в ушах, пока тела не стали обжигающе горячими, а низ животов не скрутило напряжением. Не зная, что делать с этим возбуждением, они привычно скрыли его — одновременно откатились друг от друга и некоторое время лежали, восстанавливая дыхание. Сальва достал сигареты. Затягиваясь, Карлос смотрел в черноту моря-неба — волны громко бились о камни Луки Бальби, но темнота не позволяла рассмотреть, как они превращаются в белую пену — и думал о невысказанных желаниях. Его размышления прервал бездомный пёс. Глядя, как он обнюхивает одежду, Карлос почувствовал голод. Переглянувшись, они с Сальвой одновременно оделись и потащили велосипеды в гору. На просёлочной дороге Сальва запрыгнул на педали и нарушил окутавшее их молчание: — Эсмеральда спрашивала, когда ты к нам придёшь. Эсмеральда была сестрой Сальвы, младше его на два года. Тринадцатилетняя девочка верила, что подрастёт и выйдет замуж за лучшего друга брата. На прошлое Рождество она подарила Карлосу открытку с младенцем Иисусом. Одну из тех новомодных открыток, на которых, когда их поворачиваешь, младенец Иисус открывает и закрывает глаза. — Зайду на следующей неделе, когда к вам привезут французский сыр, — кивнул Карлос. Родители Сальвы держали бакалейную лавку. В ней продавались лучшие в старом городе гаванские сигары, французские сыры, индийский кофе и чай. В городе они медленно поехали по середине мостовой за трамваем, мимо спешили запряжённые лошадьми коляски и редкие автомобили. В барах горели лампы и играла музыка. В пятнах света на тротуарах танцевали тени. В подворотнях нищие и калеки выпрашивали у прохожих сигарету, песету или глоток вина. Один из друзей отца Карлоса тоже жил на улице. На войне в колониях он потерял ноги. Вернувшись, пристрастился к выпивке. Отец говорил, что до войны этот бедняга был учеников столяра, настолько ловким и талантливым, что мастер спихивал на него все заказы. Карлос расстался с Сальвой около аптеки на улице Архентериа. Они оба жили в районе ремесленников Рибера, но познакомились, только когда три года назад начали посещать монастырскую школу Святого Габриэля. Дорога пошла вниз и стала неровной. Разбитые фонари мешали рассмотреть ямы. Боясь погнуть колёса, Карлос слез с велосипеда и последние пятьдесят метров до часовой мастерской отца прошёл пешком. Несмотря на поздний час, в полуподвале горел свет. Жёлтые отблески электрической лампы прыгали по витрине и развешенным на стенах маятникам и механизмам. — Салют, Карлос. — Сеньора Сусана робко улыбнулась ему. Невысокая, худенькая, розовощёкая, не старше двадцати пяти, она часто смущалась. Привыкшая к сельской жизни, недавно овдовевшая и перед Рождеством перебравшаяся к своим родственникам-молочникам в Барселону, три раза в неделю она приносила отцу Карлоса молоко и масло, пересказывала сплетни и слухи. Краснела, смотрела с тоской и нежностью и пыталась пробиться через мрачную молчаливость часовщика сеньора Ларраса, как до неё это пытались сделать другие женщины. Но сеньор часовщик не обращал на них внимания, его сердце принадлежало единственной женщине. Каждое воскресенье вместе с сыном он навещал её на кладбище Пуэбло-Нуэво. Поужинав бутербродом с ветчиной, Карлос поднялся в квартиру. Она располагалась над мастерской, и в каждом её уголке было слышно щёлканье часов и маятников, развешенных по стенам внизу. Так было всегда, сколько Карлос себя помнил. Когда мать была жива, она рассказывала ему сказки о часах, когда она умерла, стук мятников мешал ему засыпать. Они перестали его раздражать и угнетать только после того, как год назад в мастерскую заглянул Сальва. Неизвестно почему, скребущиеся шорохи механизмов привели его в восторг. С тех пор, засыпая под шёпот времени, Карлос думал о Сальве.