И земля разверзнется

Согласно последней воле отца Фредерика его похоронили в крипте церкви Святой Анны-Марии. До последнего вдоха он верил, что однажды взлетит с этой церковью на воздух. У матери Михаэля эта церковь и её крипта вызывали особое умиление. Она охотно верила сомнительным легендам, которыми обильно сдабривал свои рассказы отец Фредерик, стремясь привлечь внимание избалованной, привыкшей к роскоши и многое повидавшей современной женщины. Отец Фредерик поведал Ирен Сагияр, что несмотря на то, что всю свою жизнь аббат Олиба посвятил служению миру и просвещению, однажды его святость дала трещину. Или правильнее сказать — у его святости открылась тайная сторона? Ведь нельзя любовь считать грехом? Аббат Олиба на старости лет влюбился в прокажённую уличную девку. Невозможная любовь, противоречащая всему, настолько вскружила обоим головы, что старик подарил шлюхе ребёнка, который убил её своим появлением на свет. Мать Михаэля находила эту историю невероятно трогательной. Старик, впервые познавший плотское удовольствие, и умирающая женщина, дарующая новую жизнь. Над могилой своей грешной, невозможной возлюбленной аббат Олиба построил часовню Святой Анны-Марии. Лет через двадцать около часовни появился скрипторий и кельи монахов. Так было положено начало монастырю, который сейчас лежал под ногами Михаэля. Правдой или выдумкой была сказка про аббата и шлюху? Сочинил ли её отец Фредерик специально для Ирен Сагияр? Или церковная традиция была настолько богата, а предки Кабрета настолько многогранны, что из их истории можно было извлечь сплетню на любой вкус? Вспоминая мать, Михаэль почувствовал усталость. Они не были близки в привычном смысле слова, мало времени проводили вдвоём, редко разговаривали наедине, но он с детства сопровождал её на приемы, званые ужины, театры и концерты. Его всегда окружали её знакомые и друзья. Иногда осознанно, иногда нет, он повторял их шутки и подражал их манерам. Мать никогда не придавала значения его воспитанию, её окружение делало это за неё, влияя на него в особом хаотичном, естественном и непредсказуемом стиле. В церковном дворе заржала лошадь, вмешиваясь в пение детского хора. Пять мальчишек лет двенадцати с тонкими руками, торчащими из-под праздничных белых балахонов. На похороны отца Фредерика собрались священники со всей Барселоны. Время от времени Михаэль встречался с кем-то из этих незнакомых клириков взглядом и понимал, что все они исподтишка наблюдают за ним. Не надо было обладать особым умом, чтобы догадаться, отец Фредерик успел и им прожужжать уши своими фантазиями о божьем гневе и посланнике Божьего Перемирия. Михаэль вспомнил, как встретил старика впервые. Вспомнил школу. Утренний свет, тонувший в затянутом ряской фонтане. Тогда тина на воде показалась Михаэлю странной и неправильной — почему бы им просто не почистить фонтан и не сменить воду, думал он. Но потом, он не мог точно сказать когда, он начал думать, что Барселона вся такая. Она похожа на огромный корабль. На поверхности манила роскошью горы Тибидабо и блестела огнями проспекта Параллель, под водой — изъедена тёмными, грязными переулками, усеяна полуразрушенными церквями и поросла суевериями. Так было до войны. Ночь мятежа покончила с двойственностью Барселоны, погасила огни Тибидабо, заляпала фасады, сорвала афиши, повсюду расползлись темнота, грязь и ржавчина. Впервые Михаэль ясно осознал, что прошлое ушло безвозвратно. Его мать. Отец Фредерик. Школа. Дружба Сальвы и Карлоса. Он с трудом дождался окончания службы — как же любят церковники всё затягивать! — и попросил отца Сегу отвезти его к Адлая. Отец Сега оживился, вспомнил щедрые пожертвования сеньора Адлаи на ремонт школы и обрадовался предстоящей встрече с ним. По пути к Адлая он дважды спрашивал Михаэля о поводе для визита, но так и не получил ответа. Карлос был прав, им с Сальвой нужно встретиться. Михаэль одновременно хотел этого и боялся. Карлос примкнул к Народному фронту. Сальва вместе с фалангистами участвовал в похищении и убийстве солдат Народного фронта. Что, если уже слишком поздно для разговоров? Выведя Карлоса из кафе, Сальва спас ему жизнь. Значит ли это, что для них ещё не всё потеряно? Но после взрыва в кафе прошла неделя. Михаэль знал: во время войны человек мог потерять всё за одну ночь, час, минуту. Он сидел на облучке рядом с отцом Сегой. Ему казалось, что телега едет слишком медленно, слишком часто останавливается, пропуская одиноких пешеходов, на улице слишком темно без фонарей, а дорога слишком неровная. Он не знал, что́ его раздражает и нервирует больше, медленное путешествие или редкие, но резкие крики вдали. Когда они подъехали к ярко освещённому дому Адлая, Михаэля потряхивало от холода и волнения. Дверь открыла горничная в сером платье с белым воротничком, улыбчивая и аккуратная. Михаэль промчался мимо неё, стал посреди просторного холла и позвал Сальву. Выкрикнул его имя три раза, поднял лицо к лестнице и заметил хрустальную люстру на потолке. Не меньше сотни блестящих слезинок отражали, рассеивали и усиливали свет десятка ламп. Михаэль видел такие люстры раньше. Они принадлежали прошлому, которое ушло навсегда. В том прошлом его не удивляли зеркала во всю стену, картины в позолоченных рамах и женщины в бархатных платьях, величественно спускающиеся по лестнице. Сеньора Адлая смерила его недовольным взглядом, презрительно скривилась и тут же расплылась в улыбке, заметив отца Сегу. Они тискали друг другу руки и качали головами, как коровы хвостами, пока отец Сега пересказывал сеньоре Адлая печальную историю отца Фредерика. Его доброе сердце стало жертвой жестокого времени и испорченных нравов. Сеньора Адлая сменила гнев на милость по отношению к Михаэлю, когда отец Сега поведал ей историю наследника знаменитого древнего рода. Сальвы в доме Адлаи не было. Хесуса — тоже. О фалангистах Михаэль спрашивать не осмелился. Но, пока сеньора Адлая и отец Сега пили кофе с пирожными, он думал о них постоянно, думал о том, во что они могли втянуть Сальву. — Приезжайте завтра к нам на обед. — Сеньора Адлая улыбнулась ректору покинутой школы. — Мой муж будет рад с вами встретиться. К сожалению, сейчас он ушёл к клиенту. Он не простит мне, если я не приглашу вас завтра на обед. Сверху спустился Отилио. От него Михаэль узнал, что Сальва и Хесус ушли час назад и неизвестно, когда вернутся. Отилио вёл себя скованно и робко. Болтливый сплетник в мирное время, теперь он никак не мог разобраться, что и кому можно говорить. Точно так же чувствовал себя Михаэль вчера с Карлосом. Сначала. До тех пор, пока беспечно не поверил, что встреча с Карлосом — случайность и Карлос поехал в церковь Святой Анны-Марии ради него, а вовсе не потому, что искал и выслеживал Сальву. Пока отец Сега икал и направлял лошадей к пансиону мадам Ариадны, Михаэль надеялся увидеть у пансиона Сальву. В этом не было ничего невозможного. Он приходил нерегулярно, но никогда не отсутствовал больше трёх дней. Если отец Фредерик попал на небо, пусть он сделает так, чтобы Сальва пришёл в пансион именно сегодня. Отец Фредерик так стремился к перемирию, так пусть он начнёт с малого и даст возможность заключить перемирие Карлосу и Сальве. Пусть Сальва ждёт сейчас Михаэля в пансионе вместо того, чтобы затевать что-то с фалангистами. Михаэль никогда в жизни не молился, но отлично понимал, что сейчас его мысли больше похожи на лепет беспомощного испуганного ребенка, чем на молитву. Отец Сега остановил телегу около верёвок с мокрым простынями. Похоже, сегодня мадам Ариадна затеяла большую стирку. — Я буду рад, если ты переберёшься в церковь Святой Анны-Марии, — сказал отец Сега Михаэлю. — Нам всем так будет спокойнее. Отец Фредерик хотел бы этого. Он всегда говорил, что в порту не место для тебя. Слишком опасно в такое время. — Я не буду жить в церкви. — Михаэль посмотрел в опухшие глаза отца Сеги. Старик пытался давить на него именем мертвеца. Пересекая двор, Михаэль слышал, как за спиной скрипит, разворачиваясь, телега. В десятке окон пансиона горели тусклые лампы. Балкон отбрасывал тень на узкую дверь главного входа и ступени перед ней. По огоньку сигареты Михаэль понял, что на ступенях кто-то сидит. Он подошёл ближе, тень отступила, освобождая руку со сбитыми костяшками, опущенные плечи и голову Карлоса. — Где ты был, Михаэль? — Карлос выглядел уставшим. — В церкви Святой Анны-Марии. На похоронах отца Фредерика. Затушив сигарету пальцами, Карлос рассматривал Михаэля пустым взглядом. — Мой друг пропал, — вздохнул наконец Карлос. — Маурисио. До мятежа он помогал моему отцу в мастерской. Отец считал, что из него выйдет хороший часовщик. — Карлос достал сигарету, хотел прикурить, но уронил спички. — Мой отец умер у Маурисио на руках. Михаэль не знал, что сказать. — Шесть дней назад фалангисты взорвали кафе. От взрыва погибло двенадцать человек. Я и Маурисио тоже были там. И я и он вышли из кафе за несколько минут до взрыва. — Карлос сглотнул и прикрыл глаза. — Я вышел, потому что увидел Сальву. Маурисио — потому что захотел меня позвать, когда принесли горячее. — Карлос криво улыбнулся. — На улице он столкнулся с Сальвой. Он тогда ещё очень удивился, почему Сальва вернулся к кафе без меня. Потом он увидел, как двое мужчин разбили витрину кафе, увидел, как Сальва бросил внутрь гранату. Карлос открыл глаза и посмотрел на Михаэля. — Маурисио сказал, что убийц было четверо. И Сальва был одним из них. Бросал взрывчатку и добивал раненых. Я не хотел в это верить. В пансионе хлопнула дверь, завизжала кошка, будто ей отдавили хвост. Раздался смех и ругань. — Где он, Михаэль? — Я не знаю. — Михаэль обхватил руками свои плечи. Карлос встал и подошёл вплотную. Ещё немного, и коснётся кончиком носа переносицы Михаэля. Совсем как вчера, в комнате Михаэля перед поцелуем. Только теперь Михаэлю казалось, что вчерашний вечер был сном, он с трудом подавил в себе желание отступить. — Наверное, до тебя не доходит. — Карлос наклонил голову в одну сторону, потом в другую, будто у него затекла шея или что-то мешало ему смотреть прямо. — Наверное, я должен лучше объяснить тебе, что происходит, когда пропадает человек. Чем больше времени проходит после исчезновения, тем меньше шансов найти пропавшего живым. Десять дней назад пропал Энрике из моего отряда. Пропал вечером, по пути домой. Мы узнали об этом только утром, а к закату нашли его тело в подворотне. Одежда на нём была сожжена кислотой. В паху и на ногах кислота прожгла кожу и мясо до костей. Его не просто убили, его пытали. Маурисио пропал три часа назад, ушёл на обед и не вернулся. — Карлос цедил слова через стиснутые зубы. — Чтобы найти его, солдаты Народного фронта прочёсывают улицы, опрашивают торговцев и жителей вокруг участка. Мы проверяем родных Маурисио, его друзей. Знакомых. Разослали его описания по всем постам. Как ты думаешь, почему я пришёл сюда? — Я не знаю. Карлос усмехнулся. — Ты либо очень тупой, либо прикидываешься. Откуда, ты думаешь, я знал, где тебя найти? Сальва мне рассказал. Шесть дней назад. Когда выманил из кафе перед взрывом. И теперь ты должен сказать мне, где найти его! — прокричал Карлос Михаэлю в лицо. — Сказать сейчас, пока не стало слишком поздно. Пока никто не умер. Михаэль таки сделал шаг назад. — Где Сальва живёт после того, как его дом сгорел? «Солдаты Народного фронта сожгли мой дом, убили отца, забрали сестру и мать». Вспоминая слова Сальвы, Михаэль понял, скажи он Карлосу об Адлая, их дом тоже сожгут, Отилио и его семью, даже горничную, арестуют или убьют. Сотни людей пропали без вести, говорил Сальва. Нет, Михаэль не верил, что Карлос убийца. Но Карлос знал о связи Сальвы с фалангистами и, если Михаэль расскажет ему, что Сальва поселился в доме Адлая, Карлос легко сложит два и два. Вполне логично и обоснованно он заподозрит, что Адлая, как и Сальва, связан с фалангистами. Михаэль не верил, что Карлос убийца, но не сомневался, что ради поимки фалангистов, устроивших взрыв в кафе, он приведёт в дом Адлая солдат Народного фронта. — Я ничего не знаю о Сальве. — Михаэль постарался, чтобы его голос не дрожал. Он стоял в шаге от Карлоса, заметил, как тот замахивается, но не успел уклониться от удара. Кулак Карлоса врезался в челюсть, рот Михаэля наполнился кровью, инерция развернула его к порту и согнула пополам. Михаэль попятился, но устоял на ногах. — Как можно быть таким самовлюблённым эгоистом! Всю жизнь с тобой носятся, как с кем-то особенным. Богатые родители! Знаменитые предки! Хоть раз подумай о ком-то кроме себя! За всю свою жизнь Михаэль дрался раза три. Если можно назвать драками стычки во дворах частных школ, где соперников разнимают, едва дело доходит до первой крови. Он хотел причинить Карлосу боль. Хотел сбить его с ног. Увидеть его кровь. Знал, что долго против Карлоса не продержится. Понимал, что у Карлоса больше опыта, от Сальвы слышал о его хорошей реакции и надеялся на обман. Замахнулся правой, метя в голову, позволил ему уклониться, и смазал левой по животу. Не сильно, не было времени размахиваться, не было времени целиться или думать о силе удара, главным казалось достать, перехитрить, пробить его защиту. Михаэль даже успел удивиться, что Карлос подпустил его так близко. А в следующую секунду Карлос впечатал кулак ему в почки. Когда Михаэль был маленьким, его однажды лягнула лошадь. Сейчас он почувствовал себя точно так же. Не вздохнуть, не пошевелиться. Он ослеп от боли, но всё равно попытался оттолкнуть Карлоса. Кажется, упёрся ладонями ему в грудь, но потом его руки отбили, а удар в висок свалил его на землю. Михаэль запутался в своих руках и ногах. Бесконечно долго искал опору, безуспешно пытался сморгнуть прыгающие перед глазами чёрные точки. Он сумел подняться на четвереньки, Карлос пнул его в солнечное сплетение. Выбил воздух из лёгких, откинул на спину. — Ты не только укрываешь преступников, теперь ты ещё напал на солдата Народного фронта! Ты знаешь, что происходит в военное время с теми, кто укрывает преступников? — Пошёл ты, — просипел Михаэль. — Думаешь, я буду с тобой нянчиться? Рассчитываешь на особое отношение? — Сволочь… Какая же ты сволочь. Двуличный, лживый, лицемерный предатель. Ботинок Карлоса врезался ему под рёбра. Слева, а боль почему-то прострелила грудь справа. Он с трудом перевернулся на бок и подтянул ноги к животу, кое-как защищаясь и одновременно пытаясь отползти. Рядом на земле рассыпались светлые пятна выпавшего из окон пансиона света. Хлопало на ветру бельё. Орала в небе чайка. — Я не имею права на ошибку. Слишком часто я ошибался. С Сальвой, с тобой. Я постоянно себя спрашиваю, что было бы, если бы я не потерял голову, когда увидел Сальву у кафе. Карлос пнул Михаэля в голову. Тот успел закрыться. Руки смягчили удар, но Михаэль прикусил себе язык. — Если бы я не позволил ему затащить меня в переулок, не позволил его сообщнику оглушить себя! Я бы остался на улице, смотрел по сторонам и заметил бы людей с гранатами. Я мог предотвратить взрыв. Рекехо и другие не погибли бы! Карлос пробил ногой по плечу Михаэля, правая рука мгновенно занемела. — Где Сальва? Где и у кого он ночует?! Михаэль всхлипнул. Вчера Карлос остался у него на ночь, потому что надеялся дождаться Сальву? Карлос ударил его по коленям, бёдрам, сломал его защиту, раскрыл его как устрицу, снова топтал живот и солнечное сплетение. — Если бы я допросил тебя вчера, Маурисио не пропал бы! Карлос упал на колени и вцепился в ремень его штанов. Михаэль упёрся трясущимися руками ему в грудь. Карлос перехватил его правую кисть, перевернул его, ткнул лицом в землю, выворачивая руку к лопаткам. Выдернул из шлевок ремень, поймал вторую руку и связал запястья за спиной. Карлос выдернул его рубашку из штанов, ощупал бока. Михаэль не сразу понял, что Карлос обыскивает его карманы. Достав ключи, он схватил Михаэля за волосы. — Поднимайся. Михаэль всхлипнул и отдёрнул голову. Со связанными руками он не смог даже сесть. Карлос вцепился в его локоть и потянул наверх. У Михаэля потемнело перед глазами, желудок сжался, будто он поднимался на лифте. Карлос потащил его к пансиону. На каждом повороте лестницы прикладывал его плечом о стену или животом о перила. Карлос злился и ругался себе под нос. Открыв ключом дверь в комнату Михаэля, он включил свет и швырнул Михаэля на пол. Лампочка под потолком гудела, будто вот-вот взорвётся. Карлос выпотрошил чемодан, перевернул книги, отодвинул кровать и поставил на ребро матрас. Михаэль сел у стены. Вытерев о плечо текущую из носа кровь, он закинул назад голову, чтобы унять кровотечение. Боль притупилась, пульсировала в разбитой губе, тянула в груди и под рёбрами, дёргала подбородок. — Сальва приходил сюда, или вы встречались где-то в другом месте? — Карлос остановился посреди комнаты и рассуждал вслух. — Конечно, сюда. Он дрочил на тебя с первого дня, как тебя увидел. И ни за что не упустил бы возможности остаться с тобой наедине и залезть тебе в штаны. Когда он приходил последний раз? Неважно. Если его не убьют сегодня, он наверняка придёт снова. Карлос поднял тетрадь Михаэля. — Я всё спрашивал себя, чем ты его привлёк. И только вчера понял: тем же, чем обычно людей притягивают шлюхи. — Сволочь, — выдохнул Михаэль. — Если Сальву не убьют, он вернётся к шлюхе за разрядкой и утешением. — Карлос положил тетрадь на колени и принялся писать. Михаэль заметил на его костяшках, коленях и рубашке мелкие пятна крови. Своей крови. Он закрыл глаза. — Вставай, пора идти. — Карлос навис над Михаэлем и дёрнул его за плечо. Короткая передышка придала Михаэлю сил, он стряхнул руку Карлоса, подошёл к кровати и уставился на вырванный из тетради лист. «Я арестовал Михаэля за то, что он покрывает преступников-фалангистов. Его будут допрашивать и судить по законам военного времени. Если хочешь его оправдать, приходи в участок на Виа-Лайетана. Карлос». Карлос коснулся плечом плеча Михаэля. Какое-то время он разглядывал записку, будто что-то обдумывал, потом впился пальцами в предплечье Михаэля. — Пора идти. Он больше не толкал Михаэля на стены и углы. На улице Михаэль оглянулся на здание пансиона. Покидая комнату Михаэля, Карлос нарочно не погасил свет. Михаэль попытался представить, который сейчас час, и запутался. Где сейчас Сальва? Как далеко идти до Виа-Лайетана? В полицейском участке Михаэль был всего раз в жизни, ходил вместе с матерью вносить залог за её перепившую и нарушившую общественный порядок подругу. Дело было в Нью-Йорке, в участке воняло блевотиной и мочой. В кино он видел тюремные камеры, забитые хромыми, беззубыми, грязными людьми в рваной одежде. От холода у Михаэля начали стучать зубы. Но в голове прояснилось. Он не хотел в тюрьму. Не мог представить себя в тюрьме. Не думал, что выживет там. Какая-то часть его до сих пор отказывалась верить в происходящее. В тюрьму не сажают невиновных. Но он не невинен. Он скрыл информацию, от которой зависит жизнь людей. Неужели Сальва виноват в исчезновении Маурисио? Неужели Сальва и Ребольо пытают сейчас Маурисио, как пытали Энрике? Почему Михаэль должен расплачиваться за всех? Что сделает Сальва, когда увидит записку Карлоса? Сдастся или попытается напасть на участок? И то и другое приведёт его к смерти. А может, он вовсе ничего не будет делать? Бросит Михаэля, как его бросили родители? Предаст, как предал Карлос? Он дрочил на тебя с первого дня, как тебя увидел, сказал Карлос. А ты целовал и ебал меня, а потом избил. Карлос не понимал, о чём говорит. Между Михаэлем и Сальвой не было притяжения. Ни один из них никогда не вглядывался в другого, пытаясь разгадать и понять каждое выражение лица, отследить и запомнить каждый жест и движение. Да, однажды Сальва пытался поцеловать Михаэля. Но это случилось только оттого, что он был пьян и чувствовал себя одиноким. В то утро Сальва просто запутался, и всё. Сальва… Михаэль сглотнул и зажмурился. С Сальвой всегда было легко и спокойно. Он удивительным образом оказывался рядом, когда Михаэль чувствовал себя одиноким. Забытым, брошенным и ненужным в свой день рождения, растерянным и угнетённым после отъезда родителей, запертым и потерянным в гнусном пансионе в порту. Сальва умел скрасить даже самый паршивый день. Он приносил Михаэлю еду. Он запомнил, что Михаэль любит хлеб с томатами. Порт скрылся из виду. В городе фонари горели через один. Над узкими улицами дома нависали как чёрные скалы с невидимыми острыми вершинами. На широких — отступали и прятались в темноте, как готовое к битве войско. Светящиеся окна вдали напоминали военные флаги и стяги. За тёмными, прикрытыми занавескам окнами люди копошились как крысы. На одном из перекрёстков стоял патруль Народного фронта. Карлос показал удостоверение. Был немногословен и напряжён, закрыл собой Михаэля. Отмахнулся на вопрос об арестованном. Михаэль хотел верить, что Карлос тоже напуган. Хотел верить, что его тоже ранят перемены. Убеждал себя, что Карлос тоже не может до конца осознать, каким образом всё зашло так далеко. Михаэль больше не злился на Карлоса за оскорбления и побои. Теперь он думал, что Карлос его единственная и последняя надежда. Его и Сальвы. — Карлос. — Он остановился. — Отпусти меня, и я найду Сальву. Пожалуйста, поверь мне. Клянусь, я не обману. Давай договоримся встретиться через час в церкви Святой Анны-Марии. Клянусь, я найду Сальву и приведу его к тебе. — Недавно ты говорил, что не знаешь, где он, теперь говоришь, что знаешь. Ты вообще когда-то говоришь правду? — Я не могу тебе сказать, где он, потому что тогда погибнут люди. Ты и Сальва, вы должны встретиться наедине. Без Народного фронта. Без фалангистов. Только ты и он. Карлос посмотрел по сторонам. С тоской? Раздумывая? — Карлос, пожалуйста, он спас тебе жизнь. Мы ещё можем всё исправить, — взмолился Михаэль. — Назови мне хоть одну причину верить тебе, — прошипел Карлос, прищурившись. — Я… я не мог выдать чужую тайну, но я всегда был честен с тобой, я доверял тебе. — О чём ты говоришь? — разозлился Карлос. — Ты об этом говоришь? — он грубо сжал мошонку Михаэля. — О своём члене? Или о своей заднице? Ими ты измеряешь доверие между нами? Если бы ты доверял мне, а не следовал своим блядским инстинктам, ты ещё вчера свёл бы меня с Сальвой. Тогда бы Маурисио не пропал, и я смог бы ещё спасти Сальву. Но тебя не интересовало ничего, кроме твоей похоти и удовольствия. Это ты называешь доверием? — выплюнул Карлос ему в лицо. Михаэль зажмурился. Раздался рёв мотора. Карлос отпустил яйца Михаэля и отстранился. — Салют, Карлос! Шофёр грузовика помахал рукой с сигаретой. — Как дела, Висенте? Грузовик затормозил. Из кузова выглянули двое безбородых мужчин. Карлос пожал Висенте руку. — Ты едешь в участок? Подбросишь? — спросил Карлос шофёра. — Конечно. Кто это? — Висенте кивнул на Михаэля. Долгую минуту Карлос смотрел на Михаэля. С сожалением. С ненавистью. — Предложил мне отсосать, если я дам ему песету. Висенте хохотнул. — И за это ты его избил? Карлос пожал плечами. — Залезайте, — кивнул Висенте, рассматривая Михаэля. Карлос схватил Михаэля за предплечье. Михаэль не сдвинулся с места, лишь шире расставил ноги и помотал головой. Отказываясь верить, оказываясь подчиняться. Пожалуйста, Карлос, Сальва спас тебе жизнь, билось у Михаэля в голове. Ты не можешь так поступить со мной. Не можешь так поступить с ним. Карлос воткнул кулак ему в живот, а когда он согнулся, вздёрнул вверх связанные запястья, не позволяя выпрямиться. — Что, брыкливая блядь попалась? Голос доносился из фургона, но Михаэль не видел говорящего. Лишь разбитые камни мостовой, колёса да доски кузова. Кто-то схватил его за волосы и за плечи, помогая Карлосу затащить его в фургон. Его перекинули через бортик, и Михаэль оказался на полу, между пятью парами ног. В душной темноте плавали огоньки двух сигарет. Машина тронулась, подпрыгивая на разбитой дороге. Постепенно глаза Михаэля привыкли к темноте, он сел и рассмотрел людей на лавках. Двое с винтовками, двое со связанными руками. У здоровяка с полутораметровым разворотом плеч разбито лицо. У похожего на крысу остромордого пожилого мужчины порвана рубаха. Двое с ружьями — безбородые, с грязными шеями. Один о чём-то спросил Карлоса. Карлос не ответил, уставился на бегущую за грузовиком улицу. Она то сужалась, то расширялась. Редкие фонари проплывали мимо, падали в темноту, исчезали за поворотом. Он назвал меня шлюхой, но не сказал, что я укрываю фалангистов, подумал Михаэль. Странно, как такая мелкая, ничтожная уступка может внушить человеку надежду. Если он напуган. Растерян. Чувствует себя преданным и униженным. Михаэль и сам не знал, на что он надеялся. Если Карлос не сказал про фалангистов, значит, не хочет, чтобы Михаэля пытали, судили, казнили? Если не сказал, может, передумал запирать Михаэля и решил принять его предложение? Отпустит его? Неделю назад Сальва спас Карлосу жизнь, а значит, теперь Карлос… Что? Михаэлю стоило больших усилий усидеть ровно внутри кузова и не заваливаться всякий раз, когда машину трясло, на ноги полицейских и арестантов. Висенте затормозил резко. Едва заглох мотор, раздался вой волка. Карлос вытолкал Михаэля из фургона. Свалившись на колени, он с удивлением уставился на вывеску зоопарка и колышущиеся за ней деревья. Он вдруг подумал, что арестованных запрут в клетки для зверей или даже в клетки со зверями. Но Карлос потянул его за руку к трёхэтажному зданию рядом с зоопарком. На ступенях участка сидели, стояли и плакали женщины и дети. Разыскивающие пропавших родственников горожане даже ночью не расходились по домам. Едва переступив порог, арестованный здоровяк с разбитым лицом начал вырываться. Впечатал одного из безбородых конвоиров в стену, толкнул второго. Висенте и Карлос подоспели одновременно. Висенте ударил здоровяка в висок, Карлос в челюсть. Повалив его на пол, наподдали ему ногами по животу и пояснице. Здоровяка вывернуло заспиртованными кровяными сосисками. — Сука. — Висенте закатил глаза. — Сам сейчас всё и уберёшь. Здоровяк перевернулся на спину и захрапел. Разбросанные им конвоиры с грязными шеями очухались, притащили швабру и ведро. Убирать пришлось пожилому мужчине с крысиной мордой. Сначала он держал швабру неловко, но после пары подзатыльников от Висенте завозил ею, как будто всю жизнь только и делал, что мыл полы. Часы на стене показывали полночь. Карлос смотрел на елозившую по полу швабру остановившимся остекленевшим взглядом. Так смотрят люди в одну точку. Висенте двинулся через холл. Карлос тряхнул головой и снова взял Михаэля за связанные руки. На этот раз за запястья. Кожа к коже. Пальцы расслабленные, даже мягкие, почти нежные. Впервые за этот бесконечный ужасный вечер хватка его не была жёсткой. У Михаэля мурашки побежали по спине от этого расслабленного прикосновения. По сравнению с коридорами оставшийся позади холл казался пустым. В фанерных и каменных тоннелях было шумно, грязно и многолюдно. Солдаты Народного фронта бегали, перетаскивали ящики, пили кофе, сидя на полу, и на ходу закусывали бутербродами. Мелькнул свет, вдали раздался полный боли то ли человеческий, то ли звериный вопль. Михаэль переступил через ведро с водой. Пахло бензином и спиртом. — Хавьер. — Висенте ускорил шаг. Обогнул двух мужчин, тащивших генератор, и пожал руку человеку с пышными усами. Они о чём-то заговорили. Хавьер кивнул Карлосу. — От ловли мелких воров перешёл к ловле шлюх? — посмеялся Хавьер, когда Карлос прошёл мимо него. Пальцы Карлоса на запястье Михаэля сжались. Поворачивая за угол, он ускорил шаг. На дверях комнат слева и справа были маленькие окошки на уровне глаз. Михаэль сообразил, что это камеры. Не будет никаких решёток, как в кино, только железные двери с узкими оконцами наверху. Снова мигнул свет. Шедший им навстречу человек с кобурой на груди выругался. Ещё поворот, лестница вниз, в подвал. Ряд комнат. У Михаэля закружилась голова. Появилось ощущение, что он спускается в лабиринт, из которого никогда не найдёт выход. В подвале пол покрывал дырявый линолеум, присыпанный песком и грязью, принесёнными с улицы на подошвах. Краска на стенах и железных дверях облупилась. Тянуло сыростью. В одной из камер мужской голос выводил народную песню. Пока Михаэль пытался угадать, в какой из камер поют, Карлос внезапно остановился. Впился пальцами в запястье Михаэля, будто хотел разорвать кожу и сухожилия, и резко развернул его лицом к себе. — Последний раз спрашиваю, где Сальва? У кого он ночует? — Я… не могу… Карлос кивнул. — Эй, Луис! Отлипни от радио и тащи сюда ключи! — Голос Карлоса эхом заметался между тесными стенами и низким потолком. Луис оказался стариком с вывернутыми, опухшими от артрита суставами. На поясе он носил набор инструментов: мелкие отвёртки, разводные ключи и моток проволоки. Достав из кармана связку ключей, Луис отпер дверь, на которую указал Карлос, и с любопытством уставился на Михаэля маленькими глазками под опухшими веками. — Эй, я привел вам девочку! — Положив ладонь между лопаток Михаэля, Карлос толкнул его в камеру так сильно, что тот едва не упал. В комнате висел полумрак. Мелкая лампочка под потолком жужжала, свет дрожал. Стены были все в потёках, будто комнату недавно затопило. Мебели не было. Унитаз и мойка жались к левой стене, на полу валялись четыре тюфяка. На них играли в карты четверо мужчин. Все четверо медленно повернули лица к Михаэлю. Правую щёку одного из мужчин пересекал широкий шрам от ожога. Волосы другого скатались в колтуны. Лица третьего и четвёртого были одинаковыми. Не молодыми, не старыми, осунувшимися, с чёрными кругами под выпученными глазами. Лица, по которым трудно определить возраст. Рассматривая эти лица, Михаэль решил, что сходит с ума — утратил способность думать и анализировать, потому никак не может решить, близнецы перед ним или за впечатление сходства отвечают выпученные глаза, обведённые тёмными кругами, которые затмили, замаскировали и стёрли все индивидуальные отличия. Четверо заключённых вернулись к игре, мусоля в руках мятые карты. В комнате воняло мочой и старыми тряпками. Михаэль отступил к стене и попробовал пальцами дотянуться до ремня на запястьях. Почему Карлос не развязал ему руки? У картёжников руки свободны. Забыл? Не собирался оставлять здесь Михаэля надолго? Скоро вернётся за ним? Пальцами левой руки он ощупал ремень на правом запястье, пальцами правой — на левом. Смог подвинуть узел, царапнуть ногтем, но не смог развязать. Проверяя ремень на прочность, Михаэль напряг руки. Покрутил запястья, стараясь расслабить петли, сложил ладонь лодочкой, пытаясь протащить её через петлю. Он вспотел, в пересохшем горле встал ком, будто он не вдыхал вонючий воздух подвала, а глотал его крупными кусками. Он не знал, сколько времени провёл, пытаясь освободить руки. Достаточно, чтобы запястья начали гореть, а плечи дрожать. Картёжники сбросили карты и раздали снова. Один из близнецов сплюнул. Измученный Михаэль опустился на пол, не спуская с заключённых взгляда. Они не обращали на него внимания. Не разговаривали с ним. Но их равнодушие казалось намеренным, показным. Совсем не таким, как равнодушие незнакомых людей на свободе. В этом равнодушии в замкнутом пространстве таилась угроза и оскорбление. Михаэль почувствовал угрозу до того, как один из заключённых показал на него пальцем и оскалился. Человек со шрамом шепелявил, потому из всех его слов Михаэль разобрал лишь одно — «девочка». — Кто выиграет, будет у неё первым. — Один из близнецов с выпученными глазами перетасовал карты. — Кто выбывает первым, тот спустит ей в рот. Наблюдая за раздачей, Михаэль сломал ногти, царапая ремень. Его больше не игнорировали, на него смотрели как на вещь. От этого на него накатил холод и вспыхнуло лицо от стыда. Добирая карты, Шрам подмигнул ему. Сбрасывая, Колтуны-в-Волосах послал ему воздушный поцелуй. Часто сплёвывающий близнец причмокнул губами, натянул щёку языком, глядя ему в глаза. Содрогнувшись от омерзения, Михаэль хотел, но не смог отвернуться. Он смотрел на них как кролик на удава. Скован и беспомощен, как жертвенное животное. Что он мог сделать? Кричать? Биться о дверь? Он знал, никто не придёт ему на помощь. А ещё он знал, стоит начать кричать, и он не сможет остановиться, истерика накроет его, сделает ещё слабее, чем он есть. Михаэль дёрнулся, чтобы встать, и тут же замер. Сначала он решил, что лучше встретить нападение на ногах. Но тут же отказался от этой мысли. Стоя со связанными руками, он будет слишком уязвим. Если не с первого удара, то со второго его собьют с ног, падение обязательно оглушит и дезориентирует его. Но он не хотел терять контроль. Не хотел так сильно, будто мог что-то сделать. Будто мог противостоять четверым заключённым. Смешно. Даже со свободными руками он не смог защитить себя от Карлоса. На что он надеется сейчас? Михаэль почувствовал себя ничтожеством. Но чувство собственной ничтожности быстро затмили страх, отвращение, омерзение и ненависть. Он ненавидел людей, что сидели с ним в одной камере и играли на него в карты. Теперь они стали разговорчивее, сравнивали его со шлюхами, обсуждали его рот и задницу, даже светлые кожу и волосы. Подогревали себя? Или запугивали его? Михаэль ненавидел их, ненавидел Висенте, грёбаного шофёра, который привёз его в участок. Но больше всех он ненавидел Карлоса. Ненавидел всем сердцем. На грани неверия. Раньше он не знал, что можно так сильно ненавидеть, не верил, что человек может быть настолько жесток. Смотреть в глаза, улыбаться, быть нежным, окутать своим теплом и подарить удовольствие, позволить почувствовать себя желанным, беззаботным, счастливым, пробраться в мысли и завладеть ими, а потом растоптать, унизить и отдать на растерзание. Михаэль подумал, что то, что сделают с ним эти четверо уродов, не может быть хуже того, что сделал Карлос. Они всего лишь закончат его дело. От этой мысли ненависть к Карлосу стала ещё сильнее. Благодаря этой ненависти Михаэль не свихнулся от страха и жалости к себе, эта ненависть придала ему сил — разгоняла кровь по венам, расширяла его легкие, заставляя дышать глубоко и ровно. Он встретит мучителей сидя, усложнит им задачу, сделает всё, чтобы продержаться так долго, как возможно. Стиснув зубы до боли, ощущая ноющее напряжение в каждой мышце, Михаэль наблюдал, как игроки вскрываются, как близнецы корчат ему рожи, как Шрам радуется выигрышу, а Колтуны-в-Волосах ругается. Он поднялся первым. Победитель Шрам двигался за ним, прихрамывая. Близнецы размахивали при ходьбе руками, как обезьяны. Они выстроились около Михаэля полукругом. Нависли над ним, закрыли свет единственной паршивой лампы. Когда двое из них достали из штанов члены, ненависть подсказала Михаэлю не закрывать глаза и не отворачиваться. Отвернётся — пропустит удар и станет легкой добычей. Ненависть подсказала не лягаться, не пытаться ударить ногами — их легко перехватить и обездвижить. Нет, он должен экономить силы и хорошо целиться. Его движения должны быть короткими и резкими. Укусить, боднуть головой, вмазать коленом в пах. Скорей всего, его первый удар станет его последним. Потом его скрутят и обездвижат. Дело не в победе. Он давно проиграл. Его единственная цель — причинить им боль. Пусть почувствуют хоть десятую долю того, что чувствует он. Если бодать головой, то в переносицу или в зубы. Повезёт — он оставит на память о себе выбитые зубы или сломанный нос. Если получится, он сумеет их разозлить, и тогда его вырубят или свернут ему шею. Михаэль не боялся смерти, он решил, что предательство Карлоса уже наполовину прикончило его. А может, ему так только казалось? Но кому какая теперь разница. Его больше не существует. Все, кого он любил, вычеркнули его из своей жизни. — Будешь хорошей девочкой, и я поглажу твой член. — Близнец коснулся головы Михаэля. Михаэль позволил ему, пусть думают, что он онемел и отупел от страха. Рука в волосах сжалась, перед лицом закачался член. От него несло потом и немытым телом. Михаэль скривился, на миг его решимость поколебалась. Какая-то часть глубоко внутри него хотела орать, биться о стены и вырываться. Стремясь укрепить свою ненависть, он вспомнил слова Карлоса. «Ты говоришь со мной о доверии? Но что значит для тебя доверие? Что ты доверил мне? Свой член? Яйца? Свою задницу? Свою похоть? Это ты называешь доверием?» Мой член, моя задница — это всё, что у меня есть, с яростью подумал Михаэль. Моё тело — это всё, что я могу отдать, обменять и заложить, сволочь! Единственное, чем я владею. Больше у меня ничего нет. Он открыл рот и позволил положить член себе на язык. — А соска знает толк… Михаэль сжал зубы и дёрнул головой. Говорят, мышцы челюстей у человека самые сильные. Почти как у собаки. Или волка. Он зажмурился, почувствовал, как кожа и плоть расползаются под зубами. Рот наполнился странным, не похожим на кровь вкусом. Чужой визг резанул уши и оглушил. Кто-то ударил Михаэля в ухо, но он не разжал челюсти. Визг стал громче, пронизывал насквозь, заряжал дрожью. Ещё один удар по голове отправил Михаэля на пол. Он не понял, как разжал челюсти. Он как будто на короткий миг потерял сознание, потом включился вновь, чтобы почувствовать удары ногами в живот, перевернуться на бок и уткнуться лицом в лужу крови. Наверное, она натекла из его разбитого уха. Или ему разбили зубы, а он не заметил? Теперь боль была повсюду. Он не успевал считать удары, не понимал, с какой стороны и кто бьёт. Ничего не видел, корчился червяком на полу. Его перехватили за ноги и шею и растянули в полный рост, как грёбаный канат. Схватили за волосы, приложили лицом об пол. Он захлёбывался кровью и больше не мог отличить звон в ушах от воя покалеченного близнеца. Он ошибся. Его не убили и не вырубили. Он чувствовал, как с него сдирают штаны. Раздвигают ноги, выламывают связанные руки. Кулак вонзился в бок, член в задницу. Ботинок наступил на лицо. Тот, кто протискивался в задницу, дёрнул за запястья, потом за локти, тянул на себя и толкал членом. С каждым толчком ботинок всё сильнее давил на голову. Михаэлю казалось, он слышит, как трещит его челюсть. Миг передышки, и сразу два удара по бокам, пронизывающие насквозь и выворачивающие из-за невозможности согнуться и компенсировать боль. Михаэль не понимал, ёрзает он лицом в своей крови или в блевотине. Ботинок с головы убрали. Он отчётливо услышал голоса, смешки и плач. Михаэль догадался, что насильники меняются местами, но не понял, как оказался лицом к стене. Пристроившийся сзади человек сжал его горло. Чувствуя удушье, Михаэль в панике засучил ногами по полу. Инстинктивно отталкиваясь от стены, насаживался на член, борясь за глоток воздуха, царапал связанными руками чужой живот, хватался за волосы в чужом паху. Лёгкие горели, глотка сжалась, перед глазами потемнело. Михаэля отпустили, пинком откатили от стены. Били в живот, пах, по плечам и бёдрам, катали по полу. Четыре руки попытались уложить его на лопатки, но из-за связанных за спиной рук он перекатывался на бок, как лодка, которую поставил на киль без опор. Его снова прижали щекой к полу, вонзили пальцы в живот, вздёрнули на колени. Очередной член толкнулся в задницу. Только Михаэль не почувствовал изменений. Внутри всё пекло, словно член из него и не вынимали. Даже когда они слезали с него, чтобы поменяться, в нём будто оставалась горящая палка. Он не осознавал, сколько раз они менялись, сколько раз его ворочали, не был уверен, трахали его членами или руками. Не понимал, плачет ещё раненый близнец или уже замолк. Не был уверен, что не плачет он сам. Возможно, он кричал и просил пощады, не понимая этого? Почему он не потерял сознание? Почему какая-то часть его мозга оставалась включённой, как тусклая паршивая лампа под потолком? Мигала, жужжала, но не позволяла ничего рассмотреть и понять. А может, он был без сознания? Может, даже без сознания он чувствовал, что с ним делают? Может, полную бесчувственность гарантировала только смерть?