И земля разверзнется

С момента исчезновения Маурисио Карлоса снедала тревога. Он опаздывал, соображал слишком медленно, упускал важное. Всё повторялось как в день гибели Рекехо: болтовня за завтраком, патрулирование Ла-Рамблы, мелкий вор на улице Коммерции, слухи о фалангистах, проверка доноса. Старик попрошайка сказал, что видел вооружённых людей на лесах недостроенного собора Святого семейства. В первые дни после мятежа фалангисты часто прятались на стройках, в заброшенных церквях и домах. Где-то в соборе Карлос ушиб локоть. Он ныл и пульсировал, когда Карлос с Рекехо и его людьми подъезжали к кафе «У Леопольда». А потом Карлос встретил Сальву. И в голове у него всё перепуталось. Время одновременно замедлилось и ускорилось. Стоило увидеть Сальву, и Карлос как будто вернулся в прошлое — снова оказался в школе, заново пережил смерть отца, почувствовал ужас и потерянность на пепелище бакалейной лавки и дома Сальвы. Глядя на Сальву, держа его за руки, он испытал потерянность, потрясение и одновременно огромное облегчение. Сальва стоял рядом. Дышал, говорил. Его руки были тёплыми. Его голос, его прикосновения, подвижная мимика волновали, как прежде. Облегчение? Сходят ли люди с ума от радости и облегчения? Он увидел Сальву и забыл о своём долге. Потом был удар и темнота. Карлос очнулся, когда улицу заволокло дымом, со всех сторон раздавались крики. Маурисио крутился вокруг него и причитал. Задыхаясь от дыма, цепляясь друг за друга как пьяные, они вошли в кафе. Карлос наступил на ногу мертвеца и упал на колени. Рассмотрел вблизи смешавшиеся в ране кровь и копоть. Скомканные, раздавленные, расплющенные тела, с осколками стекла на одежде и коже, обглоданные взрывом, как дикими животными, спины и бёдра с вырванными кусками мяса, животы с вывалившимися внутренностями. Четверо мертвецов сохранили целостность, взрыв оглушил их или приложил о стену, а потом им перерезали горло. У Рекехо пропал один сапог, и Карлосу почему-то показалось важным его найти. Он ползал на коленях и шарил руками по полу, по телам, под телами, погружая пальцы в кровь и копоть, когда приехало подкрепление. Два отряда Народного фронта. Кафе заполнили солдаты. Многих из них Карлос видел раньше, но теперь не узнавал. В голове разверзлась чёрная дыра, она мешала осмыслить происходящее. Он знал постфактум, что после взрыва улицу и переулки перекрыли и обыскали, всех жителей вокруг кафе выгнали на улицу и допросили. Кого-то даже забрали в участок. Кажется, Хавьер или кто-то, как он, резкий и грубый, вытолкал Карлоса из развалин на улицу. Тела убитых солдат погрузили в машину. Карлос и Маурисио просидели около разбитой витрины до темноты, пока один из патрулей не подвёз их в участок. Это был Сальва, он был с убийцами — сколько раз Маурисио повторил это, прежде чем Карлос его услышал? В первый день он оттолкнул Маурисио и велел ему заткнуться. И только на похоронах Рекехо начал задумываться. Зачем Маурисио ему врать? А вот у Сальвы, если он связался с фалангистами, был повод соврать и притвориться, что встреча случайна. Но если он был с фалангистами, значит, он спас Карлоса, вытащив его из кафе до взрыва. Обманул, спас, оглушил Карлоса и убил Рекехо. Рекехо, который не позволил ворам перерезать Карлосу горло в отцовской мастерской, пристрелил убийц его отца и помог оправиться после его смерти. Рекехо не только показал ему, как обращаться с оружием и подарил чувство товарищества, но и пристроил к делу. Нет лучше способа изжить свою скорбь, чем заставить её служить людям, говорил Рекехо. Если ты потерял отца и друга, защищай чужих отцов, сыновей, матерей, дочерей и друзей. Выслеживая и отлавливая воров и убийц, Карлос почувствовал себя нужным, полезным. Проститься с Рекехо пришло больше сотни человек. Члены профсоюза, партии Народного фронта и её коммунистического крыла. Стоя над могилой Рекехо, Карлос чувствовал себя виноватым и думал о Сальве. Складывал в голове факты, пытался усвоить и переварить новость, что Сальва научился лгать и стал убийцей. Эти мысли отравляли каждый его последующий день. Эти мысли сделали его больным. Сальва убил Рекехо. Но Карлос был виноват не меньше. Он был потрясён, ослеплён и опьянён встречей с Сальвой, утратил бдительность и осторожность и позволил Сальве совершить преступление. Карлос снова и снова прокручивал в голове сцены около кафе. Искал в памяти детали, на которые ему в тот день помешала обратить внимание близость Сальвы. Он как будто пытался вернуть время назад. В конце концов уже не был уверен, вспоминает он или придумывает. Даже слова Сальвы о том, что Михаэль остался в Барселоне и живет в пансионе в порту, начали казаться ему нереальными. Рекехо всегда говорил, действуй прежде, чем станет слишком поздно. Михаэль должен был привести Карлоса к Сальве. Но встретившись с Михаэлем, Карлос увидел на его запястье часы, которые когда-то сделал для Сальвы. И несмотря на все потрясения и испытания, которые Карлос пережил, в нём проснулась обида. Он с удивлением обнаружил, что со временем эта обида не поблёкла и не утратила своей остроты. А теперь к обиде примешалось подозрение. Всё это время после мятежа, пока Карлос хоронил отца, ловил воров и убийц, следил за порядком на улицах обезумевшего города, Сальва и Михаэль были вместе. Виделись, делились тайнами. Как далеко зашли их отношения? Целовал ли Михаэль Сальву, как целовал Карлоса на башне Сан-Себастьян? Сидя рядом с Михаэлем, глядя на берег, море и резвящихся детей, Карлос вспоминал, как давным-давно, в другой, мирной жизни, в шутку сражался с Сальвой. Вспомнил его и своё возбуждение и поверил, что Сальва и Михаэль делали то же самое. Тёрлись бёдрами, сближали лица и переплетали руки и ноги. Ревность помешала Карлосу сразу спросить Михаэля о Сальве. Потом появился отец Сега и странное путешествие в церковь в квартале Раваль. Когда они вернулись в пансион, Карлос хотел заговорить о Сальве, но Михаэль поцеловал его. В тот момент желание и ревность слились в Карлосе в странный необъяснимый голод. Целуя Михаэля, он чувствовал, что возвращает себе то, что ему давно принадлежит. Губы Михаэля были такими же тёплыми и сухими, как на башне Сан-Себастьян, когда они поцеловались впервые. Раздевая Михаэля, он будто наказывал Сальву за убийства. Мысль эта возбуждала не меньше, чем чувствительность, отзывчивость и открытость Михаэля. Одновременно с возбуждением Карлос чувствовал бесконечную, огромную усталость. Он так устал от потерь, страха, от ревности, от себя. Он надеялся, что Михаэль ненадолго подарит ему утешение. Он и правда смог забыться в объятиях Михаэля. Его нежность успокоила боль, его ненасытность вытеснила тревогу и усталость. Удовольствие внушило Карлосу ложный покой. Утром обида и ревность вернулись и стали мучить Карлоса с новой силой. Он смотрел на спящего Михаэля и думал только об одном — он целовал Сальву, как меня. Смотрел на него так же восхищённо и жадно, как на меня. Обнимал его ногами и руками. Прижимался к нему. Вздрагивал и извивался в его руках, как в моих. Тянул его на себя и в себя, как меня. Шептал его имя. А потом исчез Маурисио, и Карлос снова почувствовал себя виноватым. Он терял всех, кто был ему дорог. Не успевал спасти. Не мог остановить. Возможно, он больше никогда не увидит Маурисио. Никогда не увидит Сальву. Став солдатом Народного фронта, Карлос несколько раз по требованию Рекехо присутствовал при допросах. Допросы — самая неприятная, неблагодарная и грязная часть нашей работы, говорил Рекехо, но её необходимо выполнять, иначе придётся хоронить друзей и близких. Военное время диктует свои правила. Фалангисты не станут никого жалеть — дождутся подходящего момента и ударят из засады в спину. Ударят того, кто тебе дорог, кто делил с тобой еду и последнюю сигарету, кто не раз спасал тебя, кого спасал ты. Избивая Михаэля, Карлос во многом себя винил. Но Михаэль тоже был виноват. Он укрывал националистов. Он морочил Карлосу голову, как самая последняя грязная шлюха. Рекехо говорил, что для быстрого и эффективного допроса человеку нужно сразу объяснить, что он всего лишь кусок мяса. Для этой цели Рекехо держал в подвале четырёх уголовников, четырёх псов. Десять лет назад они работали на металлургическом заводе и состояли в профсоюзе, потом опустились: начали пить и воровать. После мятежа были арестованы за разбой, избиение и изнасилование — разнесли дом старого еврея ювелира, забили до смерти его жену, изнасиловали дочь. По законам военного времени их следовало отправить в тюрьму Монтжуик и расстрелять. Но Рекехо держал их в подвале и время от времени подкидывал им сигареты. В отличие от Хавьера, которому нравилось целыми днями пытать арестованных током, Рекехо не был садистом и всегда стремился к быстрому результату. Он предпочитал сначала преподать подозреваемому урок и отдать его псам, а потом задавать вопросы. Добиться ответов от дрожащего куска мяса всегда легче, чем от человека, который мнит, что способен что-то отстоять или кого-то защитить. По инерции Карлос пошёл этим путем с Михаэлем. Отдал его псам Рекехо. Смотрел, как Луис закрывает дверь и прячет ключ в карман. Поднимаясь наверх из подвала, Карлос чувствовал тошноту и омерзение. Наверное, так и должно быть, когда первый раз скармливаешь человека псам. После смерти отца Карлос не ночевал дома. В участке на улице Виа-Лайетана не было казарм, но после мятежа в подсобках и кабинетах появились раскладушки и матрасы. Рекехо часто засиживался допоздна и оставался ночевать в участке. Оставались раненые, которым не нашлось места в больнице, и члены профсоюзов, жившие в сгоревших во время мятежа пансионах. У Карлоса была подсобка. Без света, без окон, но зато здесь помещался матрас. В первый день Маурисио принёс Карлосу фотографию отца и матери из дома, позже приносил сменную одежду. Питались все на общей кухне. Одна из жён членов профсоюзов всегда грела здесь кофе и нареза́ла свежий хлеб. Некоторые из них делали мясные рулеты и пекли сладости. Сегодня ночью на кухне крутилась толстушка Фанни, жена брата Рекехо. Висенте и ещё пятеро у окна пускали кольца сигаретного дыма в чёрное небо. Карлос сел в углу. Есть не хотелось. Курить тоже. Идти в свою комнату и пытаться заснуть не имело смысла. Оставаться в одиночестве было невыносимо. Висенте засмеялся. У Карлоса никак не получалось прислушаться к разговору и понять, о чём речь, его постоянно отвлекали шорохи и шаги в коридоре, раздражали крики на улице и отдалённая болтовня радио. Двое приятелей Висенте отправились по домам. Висенте и оставшиеся двое разлили по стаканам виски из дорогих бутылок, наверняка конфискованных у грабителей или сообщников фалангистов. В коридоре задребезжало перевёрнутое ведро. Раздалась ругань. Голос показался Карлосу знакомым. Он повернул голову и увидел в дверях Маурисио — раскрасневшегося, едва держащегося на ногах. Фанни захлопотала вокруг него, как хлопотала вокруг всех, одержимая идеей непременно и немедленно накормить вернувшегося с работы мужчину. Волоча ногу больше чем обычно, Маурисио уселся за стол. Едва ли не носом нырнул в тарелку с супом, которую поставила перед ним Фанни. — Где ты был? — спросил Карлос. Маурисио хитро улыбнулся. — Помнишь уличных девок с улицы Сера? Две недели назад мы с Рекехо избавили их от жадного сутенёра. Сутенёр отбирал у них деньги и избивал до полусмерти, если припрятали хоть песету. Рекехо арестовал его. Раньше ведь такого не было. Полиция никогда не защищала шлюх. Рекехо арестовал их сутенёра и отправил в Монтжуик. Так вот, с тех пор эти шлюхи любят солдат Народного фронта, как своих женихов, и дают им бесплатно. Вчера я встретил одну из них, она пригласила меня в свою комнату. Она была прекрасна. Груди у неё были как два яблока. — Маурисио раскрыл ладони, будто ловил невидимый мяч. — А кожа на заднице нежнее и белее, чем на лице. Потом пришла её подружка. О, она была совсем другой. Смуглой, плотно сбитой. С большими ладонями и стопами, мускулистыми ногами и бицепсами. Но, о боги, что она выделывала языком! Она даже в задницу его мне засунула. И он у неё был, как она вся, длинный и сильный. Висенте и его собутыльники заржали. Вдохновлённый их реакцией Маурисио продолжил делиться деталями. Окно кухни выходило на внутренний двор. Рассвет метался, запертый в колодце между домами, цепляясь за стены и царапая подоконники. В зоопарке по соседству кричали попугаи и выл волк. В участке хлопали двери, слышались бодрые голоса полицейских, заступивших на утреннее дежурство. От трелей Маурисио к горлу Карлоса подступила тошнота. Когда рот заполнился горькой слюной настолько, что стало казаться, его сейчас вырвет, он поднялся и прошёл в маленькую уборную. Сполоснул лицо и шею, вымыл руки. В коридоре он столкнулся с мальчишкой, который раньше работал на ткацкой фабрике. Разносил заказы, загружал грузовики. Спал на складе. За всё про всё ему платили в день пару сантимов, которых едва хватало на еду. Присоединившись к солдатам Народного фронта, парень получил бесплатное спальное место и еду, плюс благодарность, часто материальную, жителей Барселоны, которых спасал от воров и защищал от разбоя. В коридорах подвала было тихо. Луис спал в обнимку с радио. По пути к камере псов Рекехо зевающий Луис рассказал Карлосу, что час назад приходил доктор Сальгадо и забрал раненого Рамиреса, одного из близнецов. Мальчишка, которого ты привёл, пытался откусить Рамиресу член. — А что с мальчишкой? Луис пожал плечами. — Доктор не стал его трогать без твоего приказа. Доктор Сальгадо тридцать лет проработал в травмопункте в больнице. Часто лечил рабочих после несчастных случаев на заводах. В результате обзавёлся друзьями среди рабочих, вступил в профсоюз, а потом в коммунистическую партию. Когда в полицейский участок на Виа-Лайетана после мятежа привезли первых раненых, кто-то из профсоюза послал за доктором Сальгадо. Подлатав пострадавших, он так и остался в участке. Делал перевязки, лечил больных, однажды даже реанимировал заключённого, у которого останавливалось сердце от пыток током. Доктор Сальгадо был молчаливым грузным стариком с длинными пальцами, которые быстро накладывали швы. Луис открыл дверь в камеру. Трое из четырёх псов Рекехо сидели на тюфяках и играли в карты. Значит, Луис ничего не перепутал. Михаэль действительно сумел навредить одному из них. Пытался откусить член? Карлос поёжился. Михаэль лежал, уткнувшись лбом в стену. Без штанов, в порванной и задранной под мышки шёлковой рубашке. В тусклом свете лампы Карлос рассмотрел тёмные пятна на его боках и бёдрах. Синяки и кровь. — Позови доктора, — сказал Карлос Луису. Он думал, что Михаэль без сознания. Но когда присел около него и начал развязывать ремень на запястьях, Михаэль забился и заскулил. Тихо, как собака, которая не может терпеть боль, но боится, что за шум ей прилетит ещё больше. Карлос не заметил, как рядом оказался доктор. — Подержи его, я вколю ему успокоительное, — деловито пробубнил тот. Карлос уставился на шприц в руках доктора, будто впервые увидел укол. Не дожидаясь, пока до Карлоса дойдут его слова, доктор сам разрезал путы на запястьях Михаэля и коленом прижал его руку к полу. Карлос взял Михаэля за плечи. Доктор вогнал иглу в вену. — Что это? — откашлявшись, спросил Карлос, когда глаза Михаэля закатились. — Морфий. Не беспокойся, я вколол ровно столько, что уже через час он придёт в себя и ты сможешь его допросить. Ты позвал меня, чтобы я привёл его в порядок? Доктор смотрел вопросительно. А у Карлоса язык прилип к нёбу. Допросить. Он хотел допросить Михаэля, чтобы спасти Маурисио. Страх за Маурисио подгонял Карлоса, подталкивал и понукал его. Но Маурисио вернулся. С ним всё в порядке. Так какой смысл теперь в допросе? Карлос нахмурился. Голова у него раскалывалась. Он хотел узнать у Михаэля, где Сальва. Но потом решил оставить Сальве записку. Не было ли это решение ошибкой? Почему он рассчитывал, что Сальва сдастся, пожертвует собой ради Михаэля? Он судил о Сальве по детским воспоминаниям. Но это были воспоминания о мирном времени, когда Сальва не умел врать. Карлос смотрел на избитого Михаэля и думал о том, что Сальва изменился. Сальва стал убийцей. Возможно, новый Сальва, увидев записку, не станет спасать Михаэля. Возможно, для нового Сальвы глупая и наивная записка станет предупреждением. Он сменит место укрытия и предостережёт своих приятелей фалангистов. Всё, что знает Михаэль, скорее всего, уже неактуально. В его допросе нет смысла. Доктор всё ещё ждал ответа, Карлос смог лишь кивнуть ему, до боли стискивая зубы. Несмотря на возраст, доктор был сильным человеком, в травмопунктах, где он работал, всегда не хватало санитаров, и он привык сам ворочать раненых. — Возьми его за ноги, — кивнул он Карлосу, а сам подхватил Михаэля под мышки. Каморка врача находилась на первом этаже сразу около лестницы из подвала. Три койки, жестяной шкаф, забитый морфином и перевязочными материалами. На одной из кроватей сидел полуголый Рамирес, вокруг его бёдер болталась пелёнка, как у младенца. — Отведи его вниз, в камеру, — велел доктор Карлосу, когда они вместе уложили Михаэля на койку. — Можно мне ещё морфий? — заканючил Рамирес. Доктор не удостоил его ответом. Карлос подхватил Рамиреса за локоть и грубо вытащил в коридор. На лестнице Рамирес несколько раз споткнулся. Луис-ключник улыбнулся его возвращению. Приятели в камере подняли его на смех. Карлос вернулся в лазарет. Перевернув Михаэля на бок, доктор пристроился на полу за его спиной с щипцами и спиртом в руках. — Ты же не против, если я зашью его? Или?.. Карлос помотал головой. Доктор вёл себя слишком услужливо. Раньше Карлос не заходил в лазарет. Не интересовался, как приводят в чувства заключённых. Судя по намёку доктора, не все раны зашивали. Карлос прикрыл глаза, чувствуя тошноту. Распахнув их снова, он уставился на ноги Михаэля. Не в силах ни на чём сосредоточиться, Карлос различал лишь отдельные детали. Полусогнутые ноги — под кожей ясно обозначились кости — показались Карлосу невозможно длинными и худыми. Карлос снова и снова пробегал взглядом по светлым волоскам на бёдрах и голенях, словно пытался их пересчитать. Карлос чувствовал себя так, будто ему снова двенадцать и он вошёл за Сальвой в старый заброшенный дом. Сальва хотел узнать тайны исчезнувших жильцов. А Карлос хотел узнать тайны Сальвы. Очарованный игрой солнечного света в его глазах, его голосом, пружинящей походкой, неосознанно мечтал узнать его мысли, понять его чувства. Сальва был во всём первым, сказал Карлос Михаэлю. Рядом с Михаэлем Карлос тоже стремился понять, что чувствует Сальва. Почему его тянет к Михаэлю. Карлос пошёл за Сальвой в этот лабиринт телесных желаний, как в запылённые коридоры заброшенного дома. И в том, и в этом лабиринте он пережил сильнейшее волнение, радость, страх и сомнения. В глубине старого дома их ждала мёртвая, наполовину разложившаяся, выпотрошенная кошка. Финал попыток Карлоса понять чувства Сальвы к Михаэлю стал намного ужасней: Михаэль растоптанный, растерзанный, низведённый до куска мяса. Доктор вздохнул, громыхнул жестяной миской, бросив в неё щипцы, и поднялся на ноги. В зоопарке затрубил слон. Стёкла в окнах лазарета дрогнули. С момента укола прошло не больше сорока минут, но Михаэль застонал и повернул голову. Он пытался открыть глаза, но морфий сделал веки слишком тяжёлыми. Наконец Михаэлю удалось его победить. Лицо исказила гримаса боли и усилия. Поначалу взгляд был мутным, но постепенно в нём появилась осмысленность. Заметив Карлоса, Михаэль дёрнулся всем телом. Глянул на копошившегося около шкафа доктора, на окно, скатился с кровати и потянулся к столику с инструментами. Доктор обернулся на шум. Перепрыгнув кровать, Карлос оказался около Михаэля раньше него. Он почувствовал странное облегчение, стискивая Михаэля, прижимая его к себе, подавляя его слабое сопротивление, гася попытки укусить и боднуть головой. Облегчение сродни тому, что чувствует промёрзший до костей человек, получив возможность поднести руки к огню. — Успокойся, всё закончилось. На миг Михаэль замер, а потом завыл и стал вырываться с новой силой. Боясь, что он навредит сам себе или у него разойдутся швы, Карлос поднял взгляд на доктора. — Вколи ему ещё морфия. Пусть выспится. Часов пять. Шесть. Доктор кивнул. Карлосу пришлось вывернуть сопротивляющемуся Михаэлю руку за спину, чтобы доктор получил доступ к вене. Он прижимал Михаэля к себе, пока тот не вырубился, потом сам поднял на кровать. Снова цеплялся взглядом к деталям. Порванная, грязная рубашка. Кровь в уголках губ, лицо бледнее подушки. Только волосы остались прежними. Ярко блестящие, словно впитали в себя каждый луч света в комнате, они мучительно неправильно контрастировали с тусклой кожей и серостью медицинских шкафов и инструментов. Карлос резко встал и направился к двери, желая оказаться как можно дальше отсюда. Ему нужно было проветриться. Занять себя делом. Поставить мозги на место. Отправиться в патруль. Сделать что-то полезное. Доктор будто почувствовал его намерения. — Что мне делать с ним, когда проснётся? Я не могу его тут держать. — Когда проснётся, позови кого-нибудь, пусть переведут его в первую камеру. Первая от холла, в самом начале коридора, комната на десять квадратов, забитая мелкими ворами, карманниками, подростками-хулиганами, пьяницами и прочей мелкой шушерой. В военное время суды не работали, мелких преступников мариновали в камере по десять дней, потом выпускали. Доктор хмыкнул, но ничего не сказал. Карлос вылетел в коридор. Знакомый гул, перекличка голосов, дребезжание связок ключей, звон разбитой тарелки. Звонки телефонов, писк радио, смешки. Запах сигарет, бензина. Он смог наконец вдохнуть полной грудью. Через полчаса он присоединился к патрулю. По телефону поступило донесение, что ночью кто-то разгромил еврейский квартал ростовщиков и ювелиров. Нападавшие могли быть националистами или просто грабителями. Две машины с солдатами Народного фронта отправились опросить свидетелей и прочесать окрестности. *** Карлос вернулся в участок поздно вечером. Заглянул в лазарет. Три койки пустовали, доктор храпел в подсобке. Заглянул через узкое окно в первую камеру. Нашёл взглядом Михаэля. Свернувшись калачиком, он спал в углу. Вокруг ходили, чесались, переговаривались человек двадцать. Но Михаэля никто не трогал. Доктор нашёл для него штаны, но не раздобыл — ботинки. Умывшись, Карлос сел на кухне с чашкой кофе, закурил и уставился в одну точку. Когда сигарета догорела, он зажёг новую. Он так и не сделал ни одной затяжки, когда дежуривший на проходной полицейский сообщил ему, что к нему пришли. Карлос кивнул, пепел с догоревшей сигареты посыпался на штаны. Нужно бы переодеться, вяло подумал Карлос. Он не представлял, кому он мог понадобиться. Протиснувшись по коридору мимо группы солдат, Карлос переступил через пустые ящики, оказался в холле и увидел Сальву. На улице горланил песню пьяница и урчал мотор грузовика. — Я хочу увидеть Михаэля. Давным-давно Карлос заметил, что, когда Сальва злится, расстроен или нервничает, его речь становится отрывистой и резкой. Раньше в этой резкости Карлосу чудился особенный завораживающий ритм. — Я хочу увидеть Михаэля, — повторил Сальва. — А я думал, ты хочешь признаться в убийстве, предательстве, обмане и сговоре с фалангистами. — Где Михаэль? Сальва шагнул к нему. Карлос почувствовал его дыхание на щеке и упёршийся в живот пистолет. Несмотря на жаркий вечер, Сальва напялил шерстяной стариковский кардиган. Почему Карлос не обратил на это внимания раньше? Сунув правую руку в безразмерный карман бесформенного кардигана, Сальва скрыл от всех пистолет. Остолопы полицейские на проходной плохо выполнили свою работу — сколько бы им ни приказывали обыскивать всех без исключения, они по-прежнему полагались на свою говённую интуицию. Что Сальва им наплёл? Сказал, что он брат, родственник, друг, одноклассник Карлоса? Карлос рассмеялся. — Собираешься стрелять? — Если ты не отведёшь меня к Михаэлю. — Думаешь, пристрелишь меня и сможешь отсюда выйти? — Мне всё равно. — А как же Михаэль? На него тебе тоже плевать? — Ты сказал. Если я приду. Ты отпустишь его. Его лицо было так близко, что Карлос мог посчитать морщины вокруг прищуренных глаз. — Хорошо, — сказал Карлос. — Жди здесь. — Нет. Я пойду с тобой. Ты или выполнишь обещание, или сдохнешь. У Карлоса на предплечьях волосы встали дыбом. Он мог метнуться в сторону, перехватить засунутую в карман руку Сальвы, попытаться отобрать пистолет. Мог сбить Сальву с ног. Он ничего не сделал. Но мысли о возможностях разогнали усталость, он почувствовал приятное возбуждение и воодушевление. Повернувшись к Сальве спиной, он дождался, когда пистолет уткнётся ему в поясницу, и пошёл к коридору. Дверь в первую камеру закрывалась на задвижной засов. Такой не откроешь мгновенно, придётся приложить усилия, зато не нужен ключ. Сейчас Карлосу было на руку не привлекать внимания. К себе. К Сальве и пистолету у него в кармане. Карлос сам обезоружит его, когда посчитает нужным. — Михаэль! — Тот проснулся только после второго окрика. — Вставай и выходи. Сальва, до сих пор стоявший у Карлоса за спиной, не выдержал и заглянул в камеру через плечо Карлоса. Неуверенно переступая босыми ногами, Михаэль смотрел на них с неверием и страхом. У самой двери щуплый карманник толкнул Михаэля плечом, но он этого не заметил. Выходя из камеры, он старался держаться как можно дальше от Карлоса — скользнул вправо, прижался спиной к стене. Карлос налёг на засов. Рассматривая разбитое лицо Михаэля, Сальва стиснул губы так, что они побелели, казалось, он испытывал сильную боль. Едва Карлос закончил с замком, Сальва грубо, гораздо грубее, чем раньше, толкнул пистолет ему между рёбер. При этом он не смотрел на Карлоса. Отличный момент, чтобы его обезоружить. Но, вспоминая, как утром Михаэль бился в его руках, каким длинными и худыми выглядели его обнажённые ноги, Карлос решил не делать при Михаэле резких движений. Зачем лишний раз его пугать? В конце концов, с самого начала, когда писал свою идиотскую записку, Карлос собирался сдержать слово. Тогда он ещё не думал о том, чтобы засунуть Михаэля в камеру к псам Рекехо. Эта идея возникла у Карлоса по пути в участок, когда Михаэль завёл дурацкий разговор о доверии. Он как будто действительно думал, что похоть можно назвать доверием, и Карлос разозлился. Но с самого начала Карлос знал, что отпустит его. Михаэль был лишь способом подобраться к Сальве и посмотреть вблизи на друга, который стал убийцей. Как только они вышли из коридора в холл и впереди замаячили двери на улицу, Михаэль остановился на месте как вкопанный. — Нет, — прошептал он. — Нет, Сальва, нет, пожалуйста, Карлос… — Он силился сказать больше, но у него не получалось. Он мог лишь с мукой на лице повторять их имена. Он выглядел безумцем. Карлос почти поверил, что он на самом деле сошёл с ума. — Пожалуйста… — Михаэль. — Глянув на Карлоса, Сальва вынул обе руки из карманов. У него дрожали пальцы, когда он взял лицо Михаэля в ладони. — Посмотри на меня, Михаэль. Всё закончилось. Всё будет хорошо. Уходи. — Нет. — По щекам Михаэля потекли слезы, и Сальва нежно стёр их большим пальцами. Карлос никогда прежде не видел их вместе, не видел, как Сальва дотрагивается до Михаэля. Зрелище оказалось невыносимым. От вида этих интимных прикосновений и слёз Карлоса бросило в жар, потом в холод. Не в силах больше выносить этот спектакль, он выхватил пистолет из кармана Сальвы и оттолкнул его от Михаэля. Привлечённые потасовкой полицейские на дверях повернулись в их сторону. Карлос кивнул им и указал пистолетом на Сальву. — Наденьте на него наручники. Он схватил Михаэля за предплечье и резко развернул к выходу. Михаэль упёрся. В каком-то смысле его упрямство и необходимость прилагать усилия, чтобы вытолкать его на улицу, помогли Карлосу пропотеть, выпустить пар и снять напряжение. Он ударился ногой и плечом о косяк двери и не почувствовал боли. К главному входу участка вели четырнадцать ступеней. Карлос протащил Михаэля по половине из них и отпустил. — Нет-нет, — продолжал шептать Михаэль. Смотрел он при этом не на Карлоса, а через его плечо на дверь участка. — Пожалуйста, отпусти его. Карлос приставил пистолет к его лбу и заставил посмотреть на себя. — Убирайся. Михаэль приоткрыл рот. — Клянусь, я пристрелю тебя, если не исчезнешь. Карлос толкнул его с лестницы. Михаэль скатился вниз и с трудом встал. Вместо того, чтобы убегать, он замер на месте. Карлос выстрелил, пуля ударила около его босых ног, заставила сжаться и отступить. Около участка днём и ночью собирались люди. Старые, молодые, женщины, мужчины. Когда Карлос выстрелил, они бросились врассыпную. Возможно, их крики, а вовсе не выстрел, напугали Михаэля и вынудили его попятиться. Карлос выстрелил снова. Он смотрел на Михаэля, но видел, как люди на улице падают на землю и закрывают головы руками, заметил, как в доме напротив выключили свет и задёрнули шторы. Карлос стоял посреди улицы, целился в человека, и никто не смел его остановить.