И земля разверзнется

— Нет, Сальва, нет! — Михаэль упал на колени. Схватил запястье Сальвы, ощупал рукоять ножа, побоялся вытащить его, испачкался в крови, пытаясь прижать рану. Люди проходили мимо, останавливались, толкали Сальву в плечо и спину. Воспринимая окружающее как сон, он смотрел в остекленевшие глаза Карлоса. Иголки зрачков, налитые кровью белки. Мёртвые глаза. Он мёртв, он мёртв, стучало внутри. Ты убил его. Он заслужил. Ты поступил правильно. Но почему же так больно? Сальва не впервые убивал. Он закидывал людей гранатами и стрелял в тех, кто стрелял в него. Так почему же сейчас, когда он убил человека, в чьих грехах не сомневался, кто без сомнения виноват, он испытывал ужас и верил, что умирает сам? Сальва не понимал, что говорит Михаэль. На его избитом, заплаканном лице тоже застыл ужас. Ужас и смерть. Кровь на шёлковой рубашке. Сальва закрыл Карлосу глаза, подхватил Михаэля за локти и поставил его на ноги. — Нужно уходить. Итальянцы будут бомбить Барселону. Михаэль ударил его кулаками в грудь, вырвался и снова упал на колени. — Михаэль? Ты что, не слышишь? Муссолини послал самолёты на помощь Франко. Они забросают Барселону бомбами. Нужно уходить. — Мы не можем его здесь оставить! — Михаэль вцепился в плечи Карлоса и встряхнул его, будто Карлос не был мёртв, а спал, вот-вот проснётся и сядет. Сальва прикрыл глаза и увидел под веками красные вспышки. — Хорошо, — опустившись на колени, он просунул руку под спину Карлоса. Михаэль широко раскрытыми глазами смотрел, как Сальва поднимает Карлоса на руки. Отец Сега коснулся плеча Михаэля и указал на развалины церкви. — Да! — воскликнул Михаэль. — В церковь. Отнеси его в мою церковь. Сальва ни разу не был в церкви Святой Анны-Марии. От отца Сеги слышал, что её построили на месте старого монастыря, который основал аббат Олиба, предок Михаэля. От отца Сеги Сальва знал, что во дворе церкви лежала бомба. Похоже, сегодня Ребольо взорвал её. Подчиниться Михаэлю оказалось легко. Не нужно больше ни за что переживать, не нужно никого спасать, не нужно ни в чём себя винить. Он вывез Адлая в Бесалу. Отилио ранили в ногу. Сеньора Адлая плакала и билась в истерике всю дорогу. На рассвете у девочки началась рвота — то ли от нервов, то ли от шока. Педро трясся в углу кузова и не говорил ни слова. Когда закончился бензин, Сальва тащил Отилио на спине, закинув его руки себе на шею. Педро молчаливо нёс девочку. Сеньора Адлая всхлипывала, вздыхала и постоянно просила остановиться, присесть и отдохнуть. Их спасла, напоила и накормила объединённая группа фалангистов и португальцев, которые уповали на то, что ещё сегодня ночью Барселону начнут бомбить, и готовились войти в город после бомбёжки. Сальва больше не дрожал и не мочился, будто шок ночного сражения выплеснул в его тело столько адреналина, что вымыл слабость из его крови. Он вернулся в Барселону на телеге крестьянина. Всю дорогу фермер болтал про изменения цен на рынке и инфляцию, а Сальва думал про падающие на город бомбы. Он должен успеть увести Михаэля до того, как наступит конец света. Теперь он смотрел на Михаэля, на его заплаканное избитое лицо и сдавался. Чувствовал, как всё — спешка, страх, надежды — теряет смысл. Карлос должен был умереть, Сальва понял это, едва увидел его рядом с Михаэлем на заполненной дымом улице Раваля. Перед глазами пронеслось видение из прошлого — избитый Михаэль выходит из камеры и прижимается спиной к стене, боясь приближаться к Карлосу. После мятежа Сальва видел много страшных вещей. Но в тот день в участке он впервые увидел живого мертвеца. Человек дышал и двигался, но был лишь тенью самого себя. Карлос тоже стал живым мертвецом. Сальва слишком хорошо знал Карлоса, слишком ясно видел произошедшие с ним перемены. В нём не осталось ничего от человека, с которым Сальва дружил. Новый Карлос ненавидел и уничтожал всё, что Сальва ценил и любил. Новый Карлос устроил Сальве побег из участка. Но сделал это не из сострадания. Хавьер Сармиенто как-то зацепил его самолюбие, и Карлос решил отомстить. Отомстил Хавьеру, и заодно придумал новую пытку для Сальвы. Он хотел, чтобы Сальва своими глазами увидел, к чему привело его предательство. Новый Карлос не имел совести и сострадания. Он подчинялся только своим прихотям. Потому его действия нельзя было понять и предсказать. Зачем он пришёл в дом к Адлая? Почему помог Сальве освободиться и дал пистолет? Хотел посмотреть, как он выкручивается и извивается, будто выброшенная на берег рыба? Хотел испытать его и проверить, что́ он выберет? Сбежит или попытается спасти Адлая, которые страдали от его предательства? Карлос хотел узнать, что́ в нём сильнее — чувство вины или страх. Тестировал Сальву как часовой механизм. Люди превратились для него в часовые механизмы. Он разбирал их, вынимал и менял детали. И наблюдал, куда качнётся маятник, если повесить на шею новую гирю. А потом Сальва увидел его рядом с Михаэлем и испугался. Он не понимал, какую игру затеял Карлос. Но знал, что не позволит ему снова разбирать Михаэля как часовой механизм, копаться в его душе, вынимать детали. Двор церкви был засыпан камнями. Трава сгорела. На развалинах, похожих на курган, прыгали языки пламени. В воздухе летали похожие на крупный чёрный снег хлопья сгоревших тряпок. Исполняя желание Михаэля, Сальва опустил тело Карлоса на гору камней. Через подошвы ботинок он чувствовал, что камни ещё горячие. Хоть Сальва не заметил огня там, куда уложил Карлоса, от одежды Карлоса мгновенно пошёл светлый дым тления. Михаэль обхватил свои плечи, будто замёрз, и замер на месте. Сальва смотрел, как он беззвучно плачет и раскачивается из стороны в сторону, и испытывал боль и ужас. Что, если он опоздал и Карлос успел снова навредить Михаэлю? Причинить ему новую боль, более изощрённую, чем избиение. Как долго Карлос был рядом с ним? Когда пришёл в церковь? Пытался лезть ему в голову, как в часовой механизм? Запугивал? Угрожал? Обманывал? Или придумал что-то более извращённое, жестокое? Заставил Михаэля сомневаться в самом себе? Успокаивая себя, Сальва коснулся плеча Михаэля. Что бы ни случилось, он никогда не оставит его. Будет всегда защищать его и заботиться о нём. Михаэль вздрогнул от прикосновения. — Нужно уходить, — мягко сказал Сальва. — Скоро на место взрыва приедут солдаты Народного фронта, начнутся аресты и допросы. — А как же проповедь? — спросил отец Сега, глядя поверх головы Сальвы на заглядывающих во двор церкви женщин, собирающих камни мужчин и прыгающих по развалинам детей. — Мы должны говорить с ними о Божьем Перемирии. Михаэль молчал. Сальва взял его за руку и переплёл с ним пальцы. — Позаботься о Божьем Перемирии, а мы уходим. — Из курса истории Сальва смутно помнил это словосочетание, но не понимал, какое оно имеет отношение к реальности. Отодвигая людей с дороги, он вывел Михаэля на улицу. Толпа схлынула, на мостовой и тротуарах валялись мелкие камни, битое стекло и тряпки. На перекрёстке тарахтели грузовики Народного фронта. Сальва свернул в переулок, увлекая Михаэля за собой. Молчаливого, покорного, равнодушного. На Ла-Рамбла люди сбивались в группы, обсуждали взрыв, делились слухами. У памятника Колумбу солдаты Народного фронта обыскивали торговцев: сняли с телег корзины, женщинам и мужчинам велели поднять руки и расставить ноги. Сальва крепче перехватил вспотевшую ладонь Михаэля. Они свернули в переулок, где было темно, как в сумерках. Высокие здания закрыли небо, оставив над головой тонкую полоску голубого. В следующем переулке тёк грязный ручей, воняющий пивом и рыбной требухой. Иногда между зданиями мелькала гора Монтжуик. Над крышами проносились ласточки, быстрые, юркие. Почувствовав запах моря, Сальва отпустил ладонь Михаэля и перехватил его за запястье. Нащупал пульс, сверяя быстрые гулкие удары с боем собственного сердца. — Уже недалеко, — сказал Сальва. Михаэль дышал ртом, его лицо покраснело и покрылось испариной. В конце дороги показалось море, зеленоватое и грязное после обеда. Обогнув серую громадину госпиталя, они вышли к жестяным хижинам: наскоро примотанные друг к друг погнутые стены и кривые плоские крыши, песок вместо пола, дырявые одеяла вместо дверей. На верёвках, натянутых под крышами и над ними, трепыхались тряпки; если присмотреться, в них было можно узнать одежду: штаны со штанинами разной длины, пиджаки и рубашки с одним рукавом или вовсе без рукавов. Впервые Сальва пришёл сюда с Карлосом. На пляже Соморростро жили бедняки, безумцы, изгнанники, беглецы, цыгане. В двенадцать лет всё непривычное, незнакомое, неизведанное притягивало Сальву своей тайной. Давным-давно в один из первых осенних дней, как сегодня, Сальва и Карлос искали в Соморростро гадалку, способную, если верить слухам, читать мысли и видеть будущее, но нашли опиумную наркоманку с трясущимися руками. Между жестяными хижинами валялись крышки от бутылок, клочки бумаги, жестянки от консервов, сигаретные пачки, битое стекло, поломанные инструменты. За хижинами ветер уложил песок волнами. С подветренной стороны из барханов торчал мусор, как перья из подушки. Ближе к воде использованный, утерянный человеком хлам смешивался с ракушками, водорослями и корягами. Поверх всей этой мелочи лежали крупные обломки лодок, канистры из-под бензина и рваные рыболовецкие сети. Они образовывали насыпь на границе мокрого и сухого песка. Сейчас волны только подтачивали подножия этой насыпи, вырезая в ней маленькие бухты и пещеры, но ночью Луна выйдет на небо и поведёт волны в наступление, и они обязательно разрушат насыпь, перевернут песок, закопают вчерашний мусор и притащат новый. Глядя на море, Михаэль опустился на колени. Сальва сел рядом и зачерпнул ладонью песок. — Сальва? Это ты? — раздался со стороны хижин женский голос. В лучах садящегося в море солнца Сальва узнал черты лица бегущей к нему девочки, но не сразу осмелился поверить. Эсмеральда повисла у него на шее. Она пахла песком, солью, костром. Над губой у неё появился розовый шрам. Она плакала, вспоминая родителей, и смеялась, повторяя имя брата. Она даже имя Михаэля запомнила, хоть видела его всего раз в жизни, когда приехала вместе с Сальвой и матерью нарезать закуски на приёме Сагияров. Эсмеральда опустилась на песок рядом с Михаэлем. Вспомнила блестящее платье его матери и спросила, где она сейчас. Михаэль молчал мучительно долго, и Сальве пришлось ответить за него. — Мне так жаль. — Эсмеральда наклонила голову. Сальва заметил, что одета она как цыганка: поверх потёртой, почти прозрачной нижней рубашки вместо юбки намотаны платки, платок перекинут через плечо и пропущен под рукой. — Нечего их жалеть. Они же не погибли, а бежали. — Сальва пожал плечами. Эсмеральда нашла приют в хижине старика, который постоянно курил трубку. Старик любил рассказывать о дальних землях. В молодости он был моряком и побывал во всех уголках света. За рассказы об Индии и Японии обитатели посёлка приносили ему еду — хлеб, консервы. Местные промышляли воровством, рылись в мусорниках, помогали рыбакам, подрабатывали уборщиками в больнице. Чтобы заснуть, Эсмеральда теперь выпивала бутылку вина, иногда две — лишь бы не вспоминать пожар, не вспоминать, как пристрелили отца, как насиловали её и мать. После пожара их привезли в Монтжуик. Сначала обещали расстрелять за сговор с фалангистами, потом смилостивились и сделали шлюхами для всего гарнизона. Иногда к ним проявляли интерес солдаты из города, члены профсоюзов, полицейские, привозившие заключённых. От таких людей можно было узнать, что происходит за пределами тюрьмы. Один из полицейских избил Эсмеральду ногами и пытался накормить её осколками разбитого кувшина — так у неё появился шрам над верхней губой. Другой — помог ей бежать, вывез под сиденьем своего грузовика. Это случилось после того, как сеньора Морено, мать Эсмеральды и Сальвы, умерла во сне. Эсмеральда так и не поняла отчего. — Ты знаешь, что случилось с Карлосом? — спросила Эсмеральда Сальву, засыпая. — Нет. — Сальва поцеловал её в висок. Он не мог ей рассказать. Не мог и не хотел. Пусть хоть она сохранит о нём хорошие воспоминания. А может, он хотел, чтобы Михаэль возразил ему? Но Михаэль, который сидел тихо весь разговор, лишь моргнул. Больше всего Сальва боялся, что Михаэль замолчит, как Педро. Чем больше времени проходило с исчезновения его родителей, тем больше Педро замыкался в себе. Сальва не знал, как спасти от такого молчания Михаэля. Старик, у которого поселилась Эсмеральда, нашёл для Сальвы и Михаэля кусок жестянки метр на полтора. Показал, как закопать её в песок, наклонить и завесить одеялом, чтобы защититься от ночного ветра. — Где ты хочешь спать? — Сальва очень старался, чтобы голос не выдавал его грусть и тревогу, звучал успокаивающе и ободряюще. — В углу или с краю? Михаэль внимательно рассматривал его. — Почему ты поцеловал меня? Утром в пансионе? — Михаэль опустил взгляд и сжал кулаки. — Я… Сальва не был готов к вопросу и не знал, что ответить. — Ты выглядел очень красивым. — Он сказал, что ты засматривался на меня, как только я появился в школе. Карлос. Что он ему наговорил? Чем напугал? Как повернул, испоганил, испачкал то чистое восхищение, которое Сальва чувствовал, глядя на Михаэля? — Это правда? — Да. Почему он чувствует себя как на допросе? — Он сказал, что ты… ещё до мятежа… с самого начала… с первого дня, как меня увидел… ты дрочил на меня. — Я… — Сальва потёр переносицу и нервно усмехнулся. — Мне не нравится это слово. Может, я и подрочил на тебя несколько раз, но я не хотел бы сводить к этому всё, что я к тебе чувствую. Что ты хочешь узнать, Михаэль? Однажды я не сдержался и попытался поцеловать тебя, но когда ты уклонился, я тут же извинился, потому что, независимо от моих желаний, меньше всего на свете мне хотелось бы обидеть или расстроить тебя… — Он сказал, что ты любишь меня, потому обязательно придёшь спасти… Он говорил медленно, неуверенно, но одновременно с каким-то упрямством, будто для него жизненно важно было в чём-то разобраться, что-то понять. Но ведь я пришёл в участок, подумал Сальва, ты не можешь этого не помнить. Ты знаешь, что было дальше. В чём тут ещё разбираться? — Да, я люблю тебя. Михаэль поцеловал его. Сальва опьянел от его близости, его губ, возможности смотреть ему в глаза так откровенно и открыто. Михаэль обнял его за шею и прижался всем телом. Затылок Сальвы царапнули разбитые часы на его запястье. Если от них не избавиться, подумал Сальва, однажды они с Михаэлем сильно порежутся о застрявшее в циферблате стекло.