И земля разверзнется

На рассвете Карлос подошёл к церкви Святой Анны-Марии. На ограде сидели вороны. Во дворе ворочались, просыпаясь и потягиваясь люди. Нищие, убогие, калеки. У одного не хватало ноги, глаз другого закрывала повязка. Карлос был уверен, что видел его раньше около рынка на улице Коммерции. Давным-давно, ещё до мятежа. Калеке было не больше тридцати, отец говорил, что несчастный потерял глаз в марокканских войнах. Около рынка просили милостыню многие потерявшие себя в марокканских войнах. Потерявшие себя… Тогда Карлос думал, что отец оговорился, ошибся. Выражение казалось бессмысленным. Теперь он, кажется, понимал, как человек может потерять себя. В сумерках старый колодец во дворе церкви напоминал перевёрнутую бочку. В щелях между камней торчали пучки травы. Карлос заглянул в колодец и скривился от запаха гнили, когда из-за угла церкви вынырнуло трое человек. Одетые как монахи, они двигались быстро и слаженно, как военные: старший достал пистолет, двое младших потянули к Карлосу руки. Он ударил одного в нос, перехватил удар другого, дёрнул его на себя и вместе с ним осел на колени. Нищие и калеки переполошились и заголосили. Карлосу они напомнили детей, наблюдающих за дракой во дворе школы Святого Габриэля. — Я тебя знаю, — прошипел Ребольо. Рассказы Михаэля помогли Карлосу его узнать. А двое его шавок, должно быть, Дарио и Освальдо. В дверях церкви показался отец Сега, прячущий руки в рукавах своего балахона, и отец Женаро с вечно кислой мордой, за их спиной перешёптывались ещё трое бледных монахов. — Я прошу убежища у церкви! — Пытаясь оттолкнуть от себя шавку Ребольо, Карлос почувствовал, как за его плечи цепляется второй солдат. — Меня преследует Народный фронт! Я прошу убежища! Одноглазый справа оскалился, кажется, даже зарычал. Или это рычал сам Карлос, потому что один из приспешников Ребольо перехватил его локоть и начал выворачивать руку? — Уберите пистолет, Ребольо! — закричал отец Сега. Не в силах выдержать натиск двух навалившихся на него тел, Карлос растянулся на земле. — Отпустите его! — Туфли и брюки со стрелками отца Сеги оказались перед лицом Карлоса. На миг он зажмурился, а потом увидел выходящего из церкви Михаэля. Его чистая шёлковая рубашка и штаны мерцали в лучах рассвета, как в первый день его появления в школе. Кто-то из монахов побывал в пансионе в порту и принёс его одежду. Михаэль больше не скрывал свою непохожесть. Под болтовню отца Сеги о милосердии, о церкви как прибежище для гонимых и преследуемых, цепные псы Ребольо слезли с Карлоса, он смог сесть и вытереть кровь под носом. Михаэль подошёл ближе и остановился в трёх шагах от Карлоса. — Что с Сальвой? — спросил Михаэль, не дожидаясь, пока отец Сега закончит проповедь. — Он сбежал. Забрал катафалк, спас Адлая и сбежал. — Хорошо, — выдохнул Михаэль и мгновенно утратил к Карлосу интерес. Повернулся к нему спиной и вернулся в церковь. Карлос встал и двинулся за ним, сам не зная, хочет ли он рассказать о подробностях перестрелки в доме Адлая или просто не может оторвать взгляд от завитков светлых волос на шее Михаэля. В сумрачном зале церкви на лавках похрапывали клирики. Двадцать монахов стояли на коленях у алтаря. Все как один они повернули лица к Михаэлю. Не переставая бубнить молитвы, проводили его взглядом, когда он ушёл во внутренний двор. Двое из монахов скользнули взглядом по Карлосу и тут же, опустив головы, уставились в пол. С прошлого визита Карлоса во дворе многое поменялось. Он и тогда напоминал место раскопок, теперь раскопки велись полным ходом: появились глубокие ямы, длинные траншеи, древние колонны и портики, раньше выступавшие из-под земли, теперь лежали на поверхности как выкорчеванные деревья. Между ними слонялись люди. Быстрым шагом Михаэль добрался до восточного края сада, обошёл яму с бомбой и повернулся к Карлосу. Он слышал, что Карлос идёт за ним, но не останавливался и избегал встречаться с ним взглядом, пока между ними не оказалась бомба и воронка развороченной земли. Ему тяжело, невыносимо тяжело находиться со мной рядом, понял Карлос. От ямы тянуло сыростью. Червяками, кладбищем. Точно так же пахло на рассвете от могилы отца Карлоса. Опустив взгляд и желая казаться меньше, чем он есть, Карлос тихо заговорил. — Сальва спас сеньору Адлая, Отилио, его сестру и Педро. Дон Адлая погиб. Я не видел, как это случилось. У Сальвы теперь есть машина и оружие. Он вывезет Адлая из города. Если ехать на восток, Бесалу принадлежит фалангистам. На западе, говорят, полно португальцев, которые пришли поддержать фалангистов. Он пересказывал слухи, которые слышал в участке на Виа-Лайетана. Фалангисты заняли большинство городов. Фалангисты получили помощь от Италии и Португалии. Барселона окружена. Поражение Народного фронта в Каталонии — дело времени. Раньше эти новости тревожили и злили его. Теперь общая угроза казалась ничем по сравнению с отчаянным чувством вины. — Я… — Горло перехватило. Карлос закашлялся, будто год не пил или только что выбрался из-под пыльного земляного завала. Даже глаза защипало. — То, что я сделал. С тобой. Мне нет прощения… — Я прощаю тебя. Михаэль произнёс это так резко и быстро, что до Карлоса не сразу дошёл смысл. Он растерянно посмотрел на Михаэля — плотно сжатые губы, пульсирующая от напряжения вена на шее. — Михаэль… Михаэль выше поднял подбородок и выставил перед собой руку, приказывая замолчать. — Хочешь исповедоваться, иди к отцу Сеге! Хотел ли Карлос исповедоваться? Надеялся ли он на прощение? Михаэль обхватил себя руками. Точно так же он делал в участке. Заметив этот жест — защитный и беспомощный, рассматривая ссадины и синяки на лице Михаэля, Карлос ненавидел себя всё сильнее. Карлос попятился, понимая, что Михаэль хочет, чтобы он ушёл. Ему показалось, или Михаэль вздохнул полной грудью, когда Карлос отступил от ямы и направился к церкви? Он медленно пересёк двор. Сорняки цеплялись за штаны. Мошкара кружила около каменных стен церкви, впитывавших в себя испаряющуюся ночную влагу. Михаэль хотел, чтобы Карлос ушёл, но всё в Карлосе протестовало против такого исхода. Ему некуда было идти, его друзья стали его врагами. Он остался совсем один. Но и Михаэль был сейчас одинок как никогда. Как бы он ни старался своими шёлковыми одеждами отвлечь внимание от избитого лица и скованных движений, как бы ни прятал притаившийся во взгляде страх, Карлос видел его насквозь. Он не мог исправить вред, который ему причинил. Но и бросать Михаэля в церкви с недобитыми мятежниками, которые убили Рекехо, с трусливыми монахами-болтунами, с нищими и калеками, способными только просить милостыню, тоже не собирался. Что он мог сделать для Михаэля? Вывезти из города? Помочь найти Сальву? Или попытаться через Пиренеи добраться с ним до границы с Францией? Посадить во Франции на корабль, который идёт в Америку? Он оставит Михаэля, только когда убедится, что тот в безопасности. Помогая Михаэлю, он не станет ненавидеть себя меньше, но будет чувствовать себя живым. Как почувствовал себя живым, когда Михаэль пришёл к нему в участок. Карлосу нравилось это ощущение. Возможно, в его желании помочь Михаэлю эгоизм и альтруизм переплелись так тесно, что Карлос не мог их различить. Стоя в церкви под тёмным сумрачным нефом, Карлос перебрал свои мысли и прислушался к молитвенному бормотанию монахов. — В святых местах найдут прибежища преступники, оклеветанные, падшие, виноватые… договорятся слабые и сильные, бедные и богатые, коммунисты и фалангисты, анархисты и монархисты, люди с разными убеждениями и целями… объявят дни мира… со среды по воскресенья запретят ссориться и сражаться… подуют ветры с четырёх сторон, земля разверзнется, небо затянет мгла, в воскресенье божий гнев прольётся на Барселону. — В какое воскресенье? — Карлос схватил ближайшего монаха за рясу. — В это воскресенье? У старого монаха оказались пушистые и длинные ресницы. Он дважды моргнул, но Карлос уже всё понял. Отпустив монаха, он вернулся во внутренний двор. Михаэль сидел на краю ямы и гладил рукой бомбу, походившую на огромную рыбину. — Ты хочешь взорвать бомбу в это воскресенье? Михаэль поднял взгляд. Между ним и Карлосом всё ещё была яма. — Если я этого не сделаю, Ребольо с приятелями придумают, как присвоить её. Не думаю, что нищие и монахи смогут долго их сдерживать. Карлос оглядел двор: шлюхи нарезали хлеб и сыр, мужчина в рваной одежде разговаривал с камнем, ещё двое искали друг у друга блох, как обезьяны. Михаэль собрал в церкви убогих и монахов, чтобы защитить бомбу? — Ребольо вырыл яму? Михаэль кивнул. — Но ты же не веришь в сказки о Божьем Перемирии? Не веришь, что войну так легко остановить, хотел он сказать. — Неужели ты веришь, что, когда ты заговоришь о Божьем Перемирии, люди вроде Ребольо и Хавьера прислушаются к тебе? — Нет. — Михаэль слабо качнул головой. — Отец Фредерик был мечтателем и фантазёром. Но в одном он был прав: эта легенда — моё наследство. Чтобы стать частью этой легенды, мне вовсе не нужно верить в Божье Перемирие, достаточно, если я взорву бомбу так, чтобы никто не погиб. Надеяться на перемирие, призывать к нему, добиваться его — это уже не моя работа. Мне достаточно стать отправной точкой этих разговоров. Солнце забралось на купол церкви, пронзило лучами внутренний двор. Свет стёр морщины с лиц проституток, превратив их в девочек, готовящихся к первому причастию. Карлос передёрнулся. — И как ты собираешься взорвать её? Он уже об этом спрашивал. После смерти отца Фредерика. Как монахи собираются привести в действие бомбу и вызвать божий гнев? — Ударю по ней, как по колоколу. — Михаэль показал, что помнит тот разговор. Ответ был настолько глупым, что выглядел бы шуткой, если бы не насторожённость и враждебность во взгляде Михаэля. — Нет. — Карлос опустился на землю с другой стороны ямы. Смотрел то на бомбу и ползающих по ней муравьёв, то на червяков среди комьев земли, то на Михаэля. Его лицо по-прежнему было в тени. Глаза и синяки казались чёрными. Ты задумал самоубийство, глупое и бесполезное, если бы ты не ленился думать, ты бы понял, что есть и другие способы взорвать бомбу, чтобы никто не погиб, подумал Карлос. Но разве он имел право упрекать Михаэля после того, что с ним сделал? — Если ты ударишь по бомбе, погибнешь. — Ты всегда меня ненавидел, не говори, что это тебя волнует. — Голос Михаэля звучал спокойно. Он вообще стал спокойней и уверенней, когда они заговорили о бомбе. Будто всё давно обдумал и решил. Ему снова удалось сбить Карлоса с толку, заставить давиться противоречивыми чувствами. Я не ненавижу тебя, хотел закричать Карлос. И одновременно понимал, что говорить о себе не имеет права. Не имеет права говорить о себе и упрекать Михаэля в глупости. — Когда ты пришёл в участок… — Карлос сглотнул. — Я никогда не видел никого настолько решительного, отважного, сильного и великодушного, как ты. Несмотря на все страдания, что я причинил тебе, ты продолжал верить в мою дружбу с Сальвой, верить в меня. — Это называется отчаяние. — Михаэль опустил голову. Светлые волосы скрыли от Карлоса его синяки и глаза. — Ты был напуган, уязвим, но казался бесконечно сильным, непобедимым… — Чушь. Человек не может не сломаться, когда его предают все, кого он любит. Карлос смотрел на свои руки, комкающие землю. Он слышал гнев в голосе Михаэля. И этот гнев был правильнее, честнее и справедливее, чем безличное «я прощаю тебя». Карлос не имел права просить у него прощения. Он предал его и был виноват в том, что бомба и легенда стали единственным, что придаёт Михаэлю сил. — Тебе не обязательно взрывать бомбу самому. — Никто другой к ней не подойдёт. — Михаэль напрягся, показывая, что говорит серьёзно и готов драться за бомбу. — Не подойдёт. Ты можешь взорвать её на расстоянии. Нужно придумать рычаг, механизм с гирей. Ты приведёшь его в действие на расстоянии. Исполнишь свою миссию, и никто не погибнет. Михаэль нахмурился, но спорить не стал. Карлос расценил это как хороший знак. Лучший из возможных. Лучше прощения. Лучше надежды. Сейчас Михаэль зациклен на бомбе, не видит для себя будущего и хочет потеряться в дурацкой легенде. Но когда бомба взорвётся, люди заговорят о перемирии — неважно, добьются его или нет, — и Михаэлю придётся переключиться, у него появятся новые мысли, новые цели, новые надежды. Нужно просто, чтобы он жил дальше. Карлос слез в яму. Оценил размер бомбы, прикинул толщину и материал оболочки, осмотрел края ямы. Выдержит ли грунт опоры? Сколько камней придётся выкорчевать, чтобы поставить их? Он начал проговаривать вслух свои мысли и идеи. Отец часто болтал сам с собой в часовой мастерской. Вскоре Карлос заметил, что Михаэль расслабил плечи и перестал сжимать зубы. Иногда его взгляд скакал по двору, иногда становился пустым и задумчивым. Может, он и не слушал Карлоса, но он стал меньше его бояться. В обед им принесли лепёшки, воду и вино. С удовлетворением Карлос заметил, что Михаэль съел две лепешки и выпил кувшин воды. До вечера Михаэль не произнёс ни слова. Как бы Карлосу ни тяжело было разлучаться с ним, завтра наступит воскресенье, пора было действовать. Под покровом темноты он отправился в порт. Взял с собой в помощники двух нищих. Одноглазого, просившего милостыню перед рынком, и слабоумного здоровяка с косыми глазами. Здоровяк катил телегу и пускал слюни. Одноглазый рассуждал о политике: отправляясь в семнадцать воевать в Марокко, он надеялся разбогатеть, а вернулся калекой. На разваленном складе в восточной части порта Карлос нашёл цепи, тросы, железные балки и якорь. На обратной дороге они послали вперёд одноглазого. Если он возвращался и сообщал, что видел патруль Народного фронта, телегу с металлоломом прятали в переулке. В церковь они вернулись за полночь. Нищие наступали друг другу на ноги, рассматривая и перебирая скарб в телеге. Даже Ребольо заглянул через плечо Карлоса. Михаэль сидел на краю ямы, где Карлос его оставил. Отец Сега и монахи принесли факелы. Перешёптываясь, клирики наблюдали за Карлосом. Он устал, вспотел, мышцы подрагивали. Ворочая крупные детали будущего механизма, чувствовал себя мокрицей, заползшей в механические часы. Однажды клиент обратился к его отцу с похожей проблемой — часы остановились, потому что внутрь попал клоп. После смерти отца Карлосу не приходилось ничего собирать и строить. Раньше он часто помогал отцу в мастерской: разбирал, чистил шестерёнки, подтягивал пружины, регулировал баланс, менял детали, проверял механизм подзавода. Механизм, который он собирал сейчас, отличался размерами, весом и простотой. Неожиданно для себя Карлос вдруг понял, как сильно скучал по такой работе — последовательной, сосредоточенной, растянутой на несколько часов. Ему нравилось ощущение этой замкнутой сосредоточенной самостоятельности. Он редко думал об отце в последнее время. Сейчас мысли и воспоминания полились сами собой, заполнили и окружили его. Он почти наяву слышал его голос. Вспоминал солнечные и пасмурные дни, проведённые в мастерской. Выходные, когда отец всё равно спускался работать. Вспомнил, как собирал часы для Сальвы. Тогда Карлосу казалось, что отец ничего не замечает. Теперь — что отец догадывался о его тайнах и глупой одержимости. Иначе почему он однажды пошутил: «Ты всерьез собираешься сделать вечные часы?» В предрассветных сумерках Карлос усмехнулся сам себе. По итогам ломать и разрушать у него получалось лучше, чем создавать. От этой усмешки-признания, несмотря на усталость, стало легко на душе. Михаэль наблюдал за его вознёй всю ночь и заснул на рассвете. Подложил под щёку руку, подтянул к груди колени. Отец Сега принёс одеяло и накрыл его. Во сне Михаэль часто вздрагивал. Собранная Карлосом махина возвышалась над ямой на два метра и походила одновременно на колонку, качающую воду из земли, и миниатюрную башню Сан-Себастьян. Михаэль проснулся к девяти и начал нервничать: несколько раз ходил в церковь, обнимал себя за плечи, отказался от еды и воды. Карлос протянул трос от башни к воротам. Михаэлю достаточно ослабить его, и якорь весом в пятьдесят килограммов рухнет на бомбу. По расчётам Карлоса сила земного притяжения и инерция падения увеличат его вес в момент удара раза в два. По его прикидкам при взрыве здание церкви сыграет роль волнореза, задержит взрывную волну и осколки. А значит, если Михаэль активирует бомбу стоя у ворот, он будет в безопасности. К десяти монахи вывели нищих за ворота церкви. На улицах Раваля появились жители других районов. К Ребольо и его солдатам, которые теперь тоже околачивались на мостовой, присоединился толстяк в дорогом костюме и шляпе. Вокруг церкви Святой Анны-Марии собралось больше трёхсот человек. В конце запруженной народом улицы остановился грузовик Народного фронта. Увидев их, Михаэль закусил губу и велел монахам убираться со двора. Он торопился, боялся, что его остановят, что ему помешают. Карлос же, наблюдая за тем, как люди из Народного фронта смешиваются с толпой, пришёл к выводу, что они здесь из любопытства, а не на задании. Впервые после участка, когда Михаэль пришёл просить Карлоса спасти Сальву, они остались наедине и стояли рядом. Тогда у Михаэля не было выбора. Теперь он подошёл сам, чтобы осмотреть крепления троса. За забором шумела улица: кто-то шутил, смеялся, кого-то звали, кричал ребенок. Карлос передал Михаэлю разводной ключ. — Ослабишь этот болт и этот, потом ударишь между ними, тогда трос вырвется из крепления. Михаэль кивнул, сжал и разжал пальцы вокруг ключа.Точно так же он проверял свои силы в начале восхождения на башню Сан-Себастьян. Сумасшедший самоубийца, назвал его тогда Карлос. Сумасшедший самоубийца, подумал он сейчас с нежностью. — Что? — Михаэль заметил, что Карлос его рассматривает. — Похоже, ты впервые держишь в руках разводной ключ. — Впервые, — эхом повторил Михаэль, цепляясь за него взглядом, вглядываясь пристально и пытливо. Карлос вдруг вспомнил: каждый раз, когда они оказывались так близко, они целовались. Каждый раз, когда Михаэль его так разглядывал — внимательно, открыто, откровенно, — в Карлосе что-то менялось и он поддавался притяжению Михаэля. Близость Михаэля всегда действовала на него как магнит на компас. Поднеси магнит к компасу, компас сойдёт с ума, и стрелка будет скакать, неспособная отыскать север и юг. Михаэль зацепил ключ за головку болта. Поворачивая, напрягся всем телом — сгорбился и шире расставил ноги. Со странной радостью Карлос наблюдал, как он переходит ко второму болту. Он час возился с этими креплениями и всю ночь строил то, что Михаэль сейчас разрушит за две минуты. Разрушит, взорвёт, поднимет на воздух. В этом разрушении было что-то освобождающее и обновляющее. Перед тем как ударить по тросу, Михаэль посмотрел на Карлоса. Конец троса засвистел, срываясь с креплений, и извиваясь упал в траву. Земля дрогнула, церковь смялась и подпрыгнула. И только потом загремел взрыв. Воздух мгновенно нагрелся. Земля и пыль закрыли небо. Со всех сторон полетели камни. Железная ограда, около которой стояли Карлос и Михаэль, взвыла и прогнулась. Карлос прижал Михаэля к груди, прикрывая собой от обломков. Что-то горячее и острое врезалось Карлосу в спину, он повалил Михаэля на землю и накрыл своим телом. Между лопатками жгло. Всю ночь Карлос провозился с башней. Теперь возбуждённое воображение подкинуло образ раскалённой железной опоры, пронзающей тело. Дым мешал вздохнуть, перед глазами клубилась пыль. Все звуки слились в вой. Когда на фоне воя стало возможно расслышать человеческие голоса, Михаэль забился под Карлосом, пытаясь скинуть его с себя. Карлос сумел откатиться в сторону и сесть. Минуту назад ему казалось, что одна из опор сломала ему позвоночник, теперь он видел, что вокруг валялись только мелкие камни, каждый в отдельности не больше кулака. Церковь была настолько старой, что взрыв развалил её на мелкие фрагменты и раскидал камни далеко вокруг. Дым и пыль ещё не улеглись. Посреди дня над Равалем висели сумерки. Там, где стояла церковь, дым трубой поднимался к небу. Сидя в двух шагах от Карлоса, Михаэль посмотрел на развалины церкви и улыбнулся — впервые за очень долгое время. Отец Сега и монах с родимым пятном на щеке подхватили Михаэля под руки и помогли ему подняться. Перебираясь через погнутую упавшую ограду, Михаэль повернулся к Карлосу. Румянец на его щеках затмил синяки. На лице блуждала всё та же безумная улыбка. Карлос оказался в толпе. Дым медленно оседал. Небо начало светлеть. Люди вокруг кашляли от пыли и галдели. Отец Сега что-то говорил и показывал рукой вперёд. У нищего старика кровоточил лоб — камни из церкви таки долетели до улицы. Кровь виднелась на макушке мужчины, на щеке женщины. Но, кажется, никто серьёзно не пострадал. Людское течение толкало Карлоса из стороны в сторону: под балконы, к оградам и снова на мостовую. Приходилось вставать на носки и расталкивать людей плечами, чтобы не отстать от Михаэля и отца Сеги. Карлос первым увидел Сальву. Он боком проталкивался через толпу с запада. Если он видел взрыв, то издалека. На соседних улицах, должно быть, разбились все окна и витрины, переулки заполнила пыль. Столб дыма наверняка видела вся Барселона. Думая об этом, Карлос испытал беспечную радость и устремился навстречу Сальве. Солнце снова светило так ярко, что Карлос мог рассмотреть пылинки в волосах Сальвы и капли пота на его лбу. Карлос протянул руку, Сальва качнулся вперёд. Оказался совсем рядом и ударил Карлоса в живот. Похожее он испытал во дворе церкви: сильная боль, будто тебя проткнули насквозь железной опорой. В церкви ранение оказалось иллюзией, теперь Карлос едва стоял на ногах, хватаясь за Сальву. Их лица сблизились, совсем как во время детских драк. Сальва дёрнул плечом, боль пробралась глубже, лёгкие Карлоса вспыхнули, рот наполнился кровью. Он упал, утягивая Сальву за собой. В их детских сражениях всегда побеждал тот, кто нападал первым. Карлос усмехнулся, трясущейся рукой накрыл затылок Сальвы и провалился в темноту.