Ветер мыслит вслух

      Был вечер. В квартире пахло ванилью и имбирным печеньем. За окном шел снег. Мир успокоился, и они успокоились. Младший таял в объятьях Эдика, пока заснеженная вселенная проходила мимо. Был январь. Было тепло и уютно. То ли от чувств Эда, который обволакивал Ефима ими, как пледом, спасая от всех проблем, то ли от чувств Ефима, внутри которого горел яркий огонь бесконечной любви к Эдику. Иногда Кравченко становилось страшно. Что, если сгорит, не сможет принять всю эту нежность и заботу, перестанет любить или, наоборот, полюбит слишком сильно? Был январский вечер, было хорошо, и думать об этом не хотелось.  — Со старым новым годом тебя, — Ефим сказал это и крепче прижался к груди Канаряна. Тот мягко поцеловал его в макушку. И это вместо тысячи слов. Он привык общаться тишиной. И Кравченко любил его то ли за это, то ли вопреки. — Нам нужен камин, — заявил Эдик, а Ефим кивнул. Сейчас эта мысль казалась чертовски правильной. О том, как расположить камин в квартире можно было подумать и позже. Канарян, неожиданно разболтавшийся, продолжил:  — Я люблю звук костра, — Кравченко не был уверен, что когда-либо слышал звук настоящего костра, но решил, что он тоже его любит. Потому что он любил все, что связано с Канаряном. — Это очень по-канаряновски, — заметил Ефим и расплылся в улыбке Чеширского кота. Эдик хмыкнул и стал задумчиво перебирать пряди Кравченко:  — И по-январски. Ефим вновь молчаливо согласился, наслаждаясь моментом. Ему было тепло. Внутри огонек, как будто за окном лето, и они вновь целуются на заднем дворе Эдикова домика лесника. Как будто они совсем не разные. Как будто остального мира нет. Кравченко прижался к Эдику, всем своим существом показывая собственную беззащитность. Мол, вот, я перед тобой, я весь твой. И Эдик все понимал. И ценил. Он сам никогда не смог бы настолько открыться кому-то, даже Ефиму. И Канарян был благодарен младшему за то, что он принимал, пускай тяжело, он любил и принимал. Именно принимал, не терпел. В комнате царила атмосфера горячего кофе. Они были одни с друг другом. Они не были одиноки. И им не надо было никуда бежать. Впервые. Жизнь текла, а они спокойно пропускали ее в спокойных объятьях.  — Я люблю тебя, — Ефим говорил это впервые. Однако интонация его была спокойней, чем когда-либо. Как будто это было нормально. Наверное, потому что не будто. Больше всего Кравченко боялся сейчас услышать пустое «И я тебя». В этом не было эмоций. В этом было ничто. Эдик молчал. И Ефим был доволен. Потому что знал, что самые глубокие чувства Канаряна находятся именно в его вечной тишине. В этом беззвучьи он был уязвим, просто никто этого не понимал. Все думали, что он так прячется от мира, а он так кричал. О чувствах и об эмоциях. О себе и о них. О своей жизни, своей судьбе. Но никто не слышал. Никто. До Ефима. Юнец появился так внезапно, но при этом, похоже, был с ним всегда. Иначе как объясниться все это? То, что Ефим знал об Эдике все, пока тот молчал. То, что он знал, о чем стоит говорить, а о чем нет. То, что читать Канаряна для него было легко. Как? Как же это возможно?  — Не думай, — глубокий голос Кравченко проникал в душу и заставлял повеливаться ему без всякого труда. Ефим редко использовал этот тон. Но каждый раз до мурашек. И Эдик просто перестал. Размышлять и париться. Канарян расслабился в объятьях своего мальчика сейчас и навсегда. И обоих это устраивало. Был январь. Был снег. Был уют. Был запах имбирного печенья. Было тепло. Была вьюга. Была квартира. Был плед. Был диван. Были они вдвоем. Были их эмоции. Была тишина. Была уютная тишина.