Гувернёр

      «...Любовь есть дело ощущения, а не воления, и я могу любить не потому, что я хочу, и еще в меньшей мере – что я должен (быть принужденным любить); следовательно, долг любить – бессмыслица...»       - Гилберт!       «...Делать добро людям по мере нашей возможности есть долг независимо от того, любим мы их или нет...»       - Гилберт!!!       «...Кто часто делает добро и ему удается осуществить свою благодетельную цель, приходит в конце концов к тому, что действительно любит того, кому он сделал добро...»       Осторожный стук в дверь.       - Да, Вольфганг.       - Прошу прощения, молодой хозяин, но ваш отец хочет вас видеть, - с трудом оторвавшись от текста толстой книги, он снял очки и, зажмурившись, сжал двумя пальцами переносицу. Юноша и не заметил, как увлёкся - глаза нещадно болели. Должно быть, прошло несколько часов... Подняв покрасневшие веки, он взглянул на выжидательно взирающего на него пожилого дворецкого с пышными седыми бакенбардами.       - Я понял. Сейчас спущусь, - тот кивнул и аккуратно прикрыл за собой дверь. Вздохнув, молодой человек отложил очки в сторону и устало зачесал назад непослушные каштановые кудри. Он уже наизусть знал этот раздражённый тон отца, что спал и видел, как бы пристроить его на службу в одну из государственных канцелярий, где новый день похож на предыдущий. Каждую неделю ему приходило письмо от очередного «полезного знакомого» их семьи с предложением той или иной должности, но, к лёгкому разочарованию Гилберта, и неимоверной досаде герра Хофманна, всё, что вызывали в нём эти письма - это откровенную скуку. Он совершенно не видел себя ни в одном из гражданских, военных или придворных чинов. Политика была ему любопытна лишь с точки зрения манипулирования окружающими при помощи стратагем, да и то, благодаря острому вкусу, который придавал всему этому действу серьёзный риск из-за поставленного на карту благополучия миллионов душ. Возможно, когда-нибудь он решит связать свою жизнь именно с этим, но пока единственное, чего ему хотелось бы - это постигать науки и больше ни о чём не думать. К сожалению, амбиции отца были слишком велики, чтобы так легко позволить своему сыну стать простым учёным. Герр Хофманн, год назад получивший должность тайного камерира [1] при дворе Его Величества, сверх всякой меры был воодушевлён собственными успехами, и теперь со всей страстью фанатика мечтал дослужиться до церемониймейстера[2], что было совершенно непонятно Гилберту, хотя он и догадывался, как нелегко человеку со столь пламенной натурой, как его отец, принять безамбициозного, хотя и редкостно толкового отпрыска. Закончивший Венский университет с отличием, Гилберт считался одним из самых успешных его студентов, однако отчего-то не стремился пробиться к власти и деньгам, чего Благородный [3] Хофманн искренне не мог взять в толк. Впрочем, Гилберт в том отвечал ему полнейшей взаимностью.       Поспешно придав себе благопристойный вид, юноша спустился в гостиную, где, уперев стеклянный взгляд в каминное пламя, гневно пыхтел трубкой его отец. Услыхав за спиной шаги, мужчина повернул к нему тёмную с проседью голову:       - А ты, я смотрю, не торопишься. Чем занимался? - с содроганием, Гилберт заметил зажатую в жилистой руке отца стопку конвертов, которые он доселе прятал в тайнике под лестницей. Юноша тяжко вздохнул и возвёл глаза к потолку, что не укрылось от раздражённого родителя.       - Канта читал, - ответил он. Глаза отца недобро сверкнули:       - Канта?       - Да... - от этого выражения лица ему вдруг резко стало не по себе, - «Метафизика нравов», - и в следующую секунду по комнате, словно взрывная волна, пронёсся вопль:       - Канта он читает!!! Ничтожество! Так ты платишь за мои старания дать тебе благополучное будущее?!! - измусоленные конверты со звуком пощёчины шлёпнулись на пол у ног Гилберта, - Думаешь, мне легко достались эти связи?! А ты не просто не стараешься, а топчешь ногами мои усилия! Неблагодарный щенок! Ты сам-то знаешь, чего хочешь?!       - Да, отец, - всё же выдавил тот, опустив глаза долу и всем своим видом выражая смирение, - я хочу заниматься наукой.       - Мы уже говорили об этом! - досадливо дёрнул плечом Хофманн, вновь отворачиваясь к огню. - Учёный в наше время - никто! Беден, как церковная мышь. Если, конечно, у тебя нет в закромах поразительного открытия, которое перевернёт умы вышестоящих. А, Гилберт?       - Нет, герр, - прошептал тот, из последних сил пряча раздражение подальше от глаз родителя и ушей прислуги, что наверняка подслушивала у дверей.       - О чём и речь. Без дохода все твои знания - пустой звук. Мой сын не может быть никем. Ты из благородного рода Хофманнов, твой дед и прадед состояли при дворе Его Величества...       «Понеслось... - страдальчески подумал Гилберт. - Каждый раз, стараясь смешать меня с грязью, он принимается перечислять заслуги нашего рода».       - Мне понятно ваше желание дать мне достойное существование, отец, - стараясь, чтоб его голос звучал как можно более бесстрастно, промолвил Гилберт. - ...Но, в конечном счёте, это моё право - решать, что делать со своей жизнью. В своё время я разберусь, где моё место.       - Если бы не твои заслуги в университете, я бы счёл тебя слабоумным! - процедил сквозь зубы мужчина, нервически вытряхивая остатки табака в огонь. - И сыт уже твоей дерзостью по горло! Раз уж ты у нас такой самостоятельный, то с нынешнего дня я прекращаю твоё содержание.       - Что?.. - рывком подняв глаза на отца, изумлённо прошептал юноша. На мгновенье ему показалось, что он ослышался. - Т-то есть...       - До тех пор, пока не заимеешь приличную должность, можешь не показываться мне на глаза. Рекомендательные письма - единственное, на что ты можешь рассчитывать с моей стороны.       - Н-но... отец!       - Никаких «но»! Это решено.

***

      На следующий день, явившись по зову в кабинет родителя, он обнаружил перед Благородным на столе стопку запечатанных сургучом конвертов.       - Здесь письма от меня, барона Шварценберга, княгини Бозен и придворного капельмейстера. Более чем приличный перечень. С такими рекомендациями ты без труда найдёшь себе работу, где пожелаешь. Впрочем, она уже есть.       - Что?.. - Гилберт прекратил рассматривать господские характеристики и устремил ошеломлённый взгляд на отца, который ехидно ухмылялся, любуясь его растерянностью.       - Граф О́рлов - русский друг барона Шварценберга, воспользовавшись его настоятельным советом, любезно согласился рассмотреть твою кандидатуру в качестве гувернёра для его взрослеющего сына.       - Г-гувернёра?! Но, позвольте!..       - Да. Чем ты недоволен, мальчик мой? - мстительно осклабился тот. - Ты же хотел заниматься наукой - вот и вперёд! Ничего, кроме науки, там тебя и не ждёт.       - Но... я ведь совсем не умею обходиться с детьми! Я же не кормилица!       - Ну-ну, не перегибай. Ты же умный, справишься. К тому же, я не жду, что твоей выдержки хватит более, чем на пару лет. Вот подрастёт русский барин, тогда и поговорим.       - Два года?! Так долго?! Да это же вздор! Сущее безумие! - кипятился Гилберт, потрясая в воздухе письмами. - Да что ссылка в Россию, по-вашему, вообще может дать?!       - Ответственность, - заявил Благородный наставническим тоном, и Гилберт, не сдержавшись, скептически фыркнул: - Я надеюсь, что пребывание в семье О́рловых сделает тебя более самостоятельным и сознательным. Тебе двадцать один, Гилберт! Я в твои годы уже женился и управлял конторой, а ты всё никак не утвердишься, чем бы хотел заняться! Так что всё, сказать более мне тебе нечего. Забирай письма и иди укладывай вещи - завтра с утра ты отправляешься в Империю.