Гувернёр

      «Женился и управлял конторой... ну да. А спустя несколько лет мать попросту сбежала от тебя обратно во Францию», - с досадой думал Гилберт, тоскливо созерцая сквозь покрытое инеем стекло дилижанса пробегавшие мимо заснеженные и до унылости монотонные пейзажи. В кабине было зябко - настолько сильных декабрьских морозов он не видывал даже когда ему случилось бывать с отцом в северных городах Австрии. Русское наречие он знал столь же хорошо, как и греческий с латынью, но хуже, чем французский или немецкий, то есть, вполне сносно, дабы его речь поняли, но не шибко удовлетворительно, чтобы его говор невозможно было отличить от говора коренного русского.       Несмотря на более чем солидный багаж знаний, его терзала омерзительная тревога, что он чем-то не придётся ко двору графу, и ему придётся возвращаться в Вену и дальше ломать голову над тем, как заработать себе на жизнь. Противоречивое чувство: с одной стороны, ему не хотелось отправляться неведомо куда и неведомо к кому, а с другой - воротиться домой, к вечным придиркам отца и полной неопределённости собственного социального положения хотелось ещё меньше. Вздохнув, он поплотнее закутался в слишком тонкий для такой лютой погоды плащ, и постарался не думать о том, что будет делать, если ничего у него не получится.       Гилберт то проваливался в дремоту, то вновь приходил в себя, когда повозку потряхивало на очередном ухабе. «Две беды России, - сонно думал он, - Вот наглядно вторая, и лишь бы в конце пути меня не ожидала первая…».       Путешествие из родного дома, ввиду неунимавшейся метели, заняло у него четыре дня с лишком и занимательными событиями не отличилось. По просторам Империи он ехал на перекладных, любуясь на приземистые бревенчатые лачуги лежащих на пути деревень, и вот вскорости его дилижанс уж должен был приблизиться к Петербургу.       Когда повозка добралась, наконец, до усадьбы Орловых, что расположилась в пригороде близ Ропши, за окном уже царили густые сумерки. Казалось, совсем недавно Гилберт и не помышлял о том, что так внезапно покинет отчий дом, но вот уж он в окружении чемоданов стоит на пороге внушительных размеров особняка в имперском стиле. Чужая страна, чужие люди...       Дверь отворил вышколенный лакей, а в прихожей встретил его стареющий человек, в котором Гилберт угадал дворецкого.       - С кем имею честь, сударь? – надтреснутым голосом спросил тот.       - Доброго вечера, герр… то есть, сударь, - Гилберт поправил очки, - я Гилберт Хофманн, прибыл в качестве гувернёра для сына Григория Илларионо́вича…       - Ох, батюшки! - встрепенулся дворецкий, - Херр Хофманн! Уж не обессудьте, не ждали вас до завтрашнего дня... Прошу пожаловать, заходите-с, я доложу о вас его сиятельству, он как раз в своём кабинете-с.       Он кликнул слуг, те проворно подхватили не очень обширный багаж Хофманна и увлекли в глубину особняка. Гилберт же, миновав прихожую, прошествовал в зал и окинул обстановку изучающим взглядом. Убранство он нашёл строгим, без излишков, но никоим образом не заставлявшее усомниться в богатстве хозяев. Сдержанный ампир, ни единой завитушки барокко, так характерного для Петербурга.       Вскоре на парадной лестнице появился дворецкий:       - Сударь, извольте пройти-с, барин ожидает вас в кабинете.       Следуя за неторопливым пожилым слугой, будущий гувернёр никак не мог унять волнения, впрочем, совершенно естественного в таких случаях. «В конце концов, что плохого может статься? – утешал себя он, - Если я не понравлюсь графу, и он отправит меня восвояси, я вернусь домой и в очередной раз разочарую отца. Не впервой».       Тем временем, они подошли к тяжёлой двери кабинета, дворецкий отворил её и объявил, старательно выговаривая явно заученные к приезду Гилберта слова:       - Edler von Hofmann прибыли-с, ваше сиятельство!       Молодой человек осторожно прошёл внутрь. За внушительного размера письменным столом сидел граф Орлов.       - А, герр Хофманн! Добро пожаловать! – граф поднялся со своего места, приветствуя Гилберта, - Барон Шварценберг, большой мой друг, очень вас рекомендовал как весьма смышлёного и учёного всяким наукам человека. Да вы садитесь, садитесь! Как добрались?       - Благодарю вас, граф, благополучно. Очень рад прибыть, наконец, в ваш дом, - Гилберт аккуратно присел на свободный стул подле графа, после чего позволил себе украдкой разглядеть собеседника как следует: внушительного росту, в средних летах, с идеальной выправкой бывалого офицера. Лицо его отличалось правильностью и яркостью черт: волевой подбородок, нос аристократической тонкости и серо-голубые глаза. Лоб графа рассекала вертикальная морщина - следствие жизненных тревог и неурядиц. Светло-русые волосы его немного курчавились.       «Интересно, пошёл ли сын в своего отца внешностью?», - не к месту вдруг подумалось Гилберту. А Орлов тем временем продолжал:       - Что ж, ежели Шварценберг не кривил душой, то вы сведущи во многих науках, господин Хофманн, университет окончили с отличием, по юридической направленности. Поведение же ваше безупречно и не вызывает никаких нареканий... Да, дисциплина и учение – именно то, что нужно сейчас моему сыну. Вы в праве использовать любые методы воспитания, герр, мне нужен достойный и образованный наследник, которому я мог бы на старости лет спокойно передать всё своё имущество и титул.       «Не иначе как отец упросил барона так рассыпаться в характеристиках…», - смекнул Гилберт.       - Буду рад оказаться полезным, ваше сиятельство, - ответил он, - Только вынужден предупредить: я доселе не имел дела с детьми…       - Детьми? – Орлов рассмеялся, - Полно, герр - наш Сашенька не ребёнок уже, шестнадцать лет ему. В детстве и до недавнего времени справлялись с ним няньки и гувернантки, но мы с супругой решили, что в таком возрасте юнцу лучше подыскать в учителя молодого человека, который бы мог наставлять его и быть ему старшим другом, ведь дети его возраста охотнее внимают молодости, чем старости.       - О, в таком случае смею надеяться, что всё сложится как нельзя лучше! – с облегчением, Гилберту невольно подумалось, что он сможет найти в барском сыне соратника по учениям, если ему удастся заинтересовать его наукой.       - А ещё... - граф ухмыльнулся и заговорщицки подмигнул будущему гувернёру, - ...негоже сыну у девицы обучаться, будет заглядываться на неё, отвлекаться – кровь-то юная, горячая!       Гилберт, смутившись прямолинейностью графа, едва заметно покраснел, но всё ж улыбнулся - из вежливости. Несмотря на явную приветливость и радушие его сиятельства, ему всё отчего-то чудился в глубине светлых глаз ледяной блеск, не таявший даже при улыбке.       - Ну, а теперь, герр, советую вам проследовать в покои - на период пребывания здесь они будут полностью в вашем распоряжении. Слуги должны были подготовить всё необходимое, пока мы с вами тут беседовали. Думаю, знакомство с остальными членами семьи лучше отложить до утра. Уже поздно, отдохните с дороги, и увидимся с вами за завтраком.       Гилберт поблагодарил графа и откланялся. За дверью уже ожидал лакей, чтоб предложить ему лёгкий ужин и препроводить в назначенную комнату.       Когда же молодой человек оказался, наконец, один - в тишине и покое - то, невзирая на ранние часы, лёг в постель и сразу же провалился в тревожный и тяжкий сон.

***

      Проснулся Гилберт рано и долго лежал, глядя в бархатное бордо прикроватного полога, силясь припомнить сон, что преследовал его всю ночь. Ему никак не удавалось ухватиться за него – он то ускользал, ныряя в волны забытья, то выныривал отдельными картинками и обрывками чувств. Во сне ему виделся неясный образ, о котором Гилберт знал одно: что хочет приблизиться к нему и быть рядом, растворившись в нём полностью. Обрывки ласковых фраз, лёгкие касания рук – всё, что сохранилось в памяти. Обычно редкие сны его были совершенно другими.       Наконец, он стряхнул с себя дремотное оцепенение и поднялся с кровати. Несмотря на ранний час, его уже поджидали кувшин с водой и таз, в котором можно было умыться. Гилберт привёл себя в порядок и, разобрав свои вещи, остался ждать слугу, что оповестит его о завтраке.       Вскоре он в сопровождении лакея вошёл в обеденный зал.       - Доброе утро, господа, – с лёгким поклоном поприветствовал он присутствующих. За столом сидели лишь двое: граф и изящная дама с высокой прической из пшеничных завитых локонов – графиня Орлова, вестимо.       - А, Гилберт! И вам доброго утра! - Орлов так и излучал радушие, - Познакомьтесь, вот-с моя дражайшая супруга, Наталья Дмитриевна.       - Очарован, сударыня, рад знакомству, – с улыбкой поклонился юноша.       - Ах, и я так рада! – экзальтированно всплеснула руками графиня, - Как вы симпатичны, герр Хофманн! Я надеюсь, вы поладите с нашим мальчиком, он у нас такой милый, добрый…       - Ну-ну, ma cherie, будет вам, - мягко осадил её муж. - Вот потому-то Александру и нужен наставник-мужчина: женщины вечно норовят приласкать, прощают разное баловство… Но, присаживайтесь, Гилберт, что же вы…       Тут Хофманн обнаружил, что всё это время стоял по стойке “смирно”, слушая разглагольствования четы. Всё же, несмотря на приветливость, Орлов-старший неизменно повергал его в какой-то жуткий, неосознанный ступор.       - А где же молодой граф? – спросил австриец, садясь за стол.       - Да вечно спит допоздна, шельмец, не добудишься его. Ничего, скоро придёт.       Гилберт уже почти покончил с завтраком, когда до его слуха долетел звук быстрых шагов – кто-то спускался по лестнице бегом, и вскоре в дверях появился юноша. Это, несомненно, был Александр. Изящного телосложения, русоволосый－ светлее своего отца, с очаровательными чертами лица, которыми он пошёл в мать – большие глаза, чуть пухлые губы, но при том - красиво очерченные скульптурные скулы, выдающие в нём расцветающую мужественность. Словом, приятный молодой человек.       - Доброго утра! – звонко поприветствовал он всех.       - Доброго, Саша. Ты, как всегда, поздно. Садись, - граф кивнул сыну на стул рядом с собой, напротив Гилберта, на что юноша не заставил себя долго ждать и мгновенно подскочил к указанному месту. При том, он с нескрываемым интересом косился на австрийца, который, будто проглотив кол, сидел и с каменным выражением лица смотрел в свою тарелку. То ли нервничал, то ли его тошнило.       - Гилберт, это мой сын - Александр, - пригубив чаю, Григорий Илларионович кивнул в сторону занявшего своё место новоприбывшего, - Саша - это герр Хофманн. Гилберт Хофманн. С сегодняшнего дня он твой новый гувернёр. Герр - весьма уважаемый у себя на родине эрудит, посему прислушивайся к тому, что он говорит. Может, да отложится что-нибудь в башке-то. Не всё же в фехтование уходить должно, - на что младший Орлов насмешливо хмыкнул, после воззрившись на приветственно кивнувшего ему Гилберта.       - А вы говорите по-русски, герр? - спросил он, улыбнувшись так широко и лучезарно, что Гилберт немного расслабился и приветливо улыбнулся в ответ:       - Да, ваше благородие, - ответил он, - Думаю, с пониманием проблем возникнуть не должно.       - Гилберт, я бы хотел, чтобы вы почаще разговаривали с моим сыном на иностранном наречии, - вставил граф, - Думаю, это поспособствует лучшему научению его другим языкам. Наслышан, будто вы владеете четырьмя?       - Да... - выдавил Гилберт, - Если быть точным - пятью. Русский...       - Ах, ну да... - рассеянно кивнул граф, - В любом случае, возлагаю на вас большие надежды.       - Я сделаю всё, что в моих силах, ваше сиятельство.       - В таком случае, занятия можете начинать с завтрашнего утра, - откладывая в сторону салфетку, провозгласил Орлов. - Думаю, нынче у вас уйдёт времени изрядно на то, чтобы осмотреться и подготовиться. Саша... - он метнул в сторону сына строгий взгляд, - ...покажи герру Хофманну тут всё, чтоб не плутал, и ответь на его вопросы. Думаю, с этим ты справишься.       - Разумеется, отец, - кивнул тот, как показалось Гилберту, неуловимо тоскливо. Видно, барский сынок был не в восторге от того, что его беззаботная жизнь так стремительно подходит к концу. Но, помимо этого, в энергичном, напряжённом наклоне головы был ещё и странный вызов.       После завтрака, как и предполагалось, он никуда не ушёл, а остановился подле австрийца, ожидая вопросов.       - Эм... Александр... - начал Гилберт, не зная, с чего начать, на что молодой барин, заложив руки за спину, полувопросительно-полуиронично приподнял брови, явно удивлённый его робостью. Широкая грудная клетка под белой рубашкой беспокойно раздувалась, и со стороны казалось, что этому юнцу такие чувства, как застенчивость и неуверенность были неведомы вовсе.       - Думаю, было бы логичнее начать с учебного класса, - наконец определился австриец, на что тот кивнул, и, поманив его за собой, проследовал через галерею комнат в сторону парадной лестницы.       - Я и не ждал, что вы окажетесь так молоды, герр, - внезапно проронил Александр, поднимаясь на второй этаж. Гилберт от неожиданности чуть не споткнулся, а русский, лукаво улыбнувшись, продолжил: - Думал, отец пригласит какого-нибудь занудного старикана. А вам, поди, и двадцати-то нет?       - Двадцать один, - отозвался Гилберт, не понимая, почему рядом с этим мальчишкой чувствует такую ужасную неловкость. Казалось бы, он здесь старший и должен ощущать себя более уверенно, но...       - Учебный класс! - толкнув тяжёлую резную дверь, Александр широким шагом устремился внутрь. Гилберт остановился в проёме, обозревая небольшое помещение: классицизм в бежево-желтоватых и коричневых тонах, обширные окна с портьерами, лакированный письменный стол и в тон ему удобный стул античных очертаний. В некотором отдалении располагался ансамбль из круглого стола, стульев и дивана. Набитые книгами шкафы по углам и большой глобус рядом с одним из них. Паркет устилали мягкие ковры с бахромой. Комната выглядела простой и в то же время изысканной.       - Что ж... ясно, - Гилберт откашлялся и, под любопытным взглядом своего подопечного, шагнул в класс.       - Так... - Александр сел на стол и, свесив ноги, то ли простодушно, то ли насмешливо уставился Гилберту в лицо: - ... Каким наукам вы будете меня учить, герр?       - Кхм... Думаю, начнём с более лёгких - например, иностранного языка и математики. Полагаю, уроки словесности у вас прежде уже бывали?       - Да, - вяло выдохнул тот, - они и сейчас есть - с недавних пор матушка взяла эту обязанность. И, кажется, складывать её с себя пока не собирается... Думаю, по части родной речи крепкого доверия вам пока что нет, - он хитро ухмыльнулся, отмечая мелькнувший скепсис на бледном лице Хофманна.       - Я не в обиде, - равнодушно проронил тот и подошёл к окну, - Надеюсь, сидеть на столе в вашей семье принято, в противном случае, я не могу одобрить этого жеста, - он был почти уверен, что мальчишка исступлённо закатил глаза к потолку, после чего глухой стук туфель по ковру сообщил, что графский отпрыск нехотя подчинился.       - Греческий, латинский, французский, немецкий языки, философия, астрономия, биология, физика... Если вас особо заинтересует что-то из этого, можно будет сделать на то упор, - сказал Гилберт, глядя, как суетится с лопатой в заснеженном саду бородатый мужик, и угрюмо размышляя, как теперь сложится его жизнь в этой унылой ледяной стране, - Какие предметы вам преподавались доселе, ваше благородие?       - Арифметика, словесность, история, слово Божие... Немного французский... - и, как-то тяжело вздохнув, добавил: - Танцы.       - Ну... Танцы... - растянул губы в усмешке Хофманн, тем самым давая понять собеседнику, что упорядоченное дрыганье ногами за науку не считает.       - Не мастак вы веселиться, герр... - хмыкнул Сашка, уловив его пренебрежение, - Танцевать ведь тоже уметь надо.       - Моя задача - не веселиться, сударь, - Гилберт отвернулся от окна, и, шагнув к графу, многозначительно указал перстом на лоб юноши, - ...а развить ваш ум и рассудительные способности. Чтобы в дальнейшем ваша семья смогла гордиться вами ещё больше, - в ответ на что Орлов как-то презрительно фыркнул и, развернувшись, вышел из класса.       Гилберт вздохнул, глядя ему вслед. Кровь Господня, неужто он обманулся, глядя на это ангельское личико?! Надежда на кроткого агнца в учениках рушилась прямо на глазах - лошадка оказалась куда более норовистой, нежели он предполагал. Возможно, будь Александр помладше, ему и удалось бы завладеть личностью барчонка на раз-два. Ну а тут... придётся попотеть.       «Посмотрим... Он у меня по струнке ходить будет», - с мрачной решимостью подумал Гилберт, возвращаясь к себе в покои и доставая привезённые с собою книги и записи.