Гувернёр

      Сашка влетел в покои и, захлопнув дверь, застыл у кровати, яростно дыша и будучи не в силах привести себя в чувство. В голове лишь билось оголтелое: «Хватит!.. Хватит! Хватит! Хватит!..» Он подозревал, что Гилберт не скажет ему правды, но в последний момент сглупил и поддался, соблазнившись слишком уж желанной для себя надеждой: быть уверенным в том, что его воспринимают как человека, равного себе, достойного доверия и любви, а не несмышлёного зверёныша, способного лишь бегать, да кричать.       Но, похоже, он ошибся. Теперь он понял, кем был всё это время для Гилберта: игрушечным принцем, капризным ребёнком, чьи проявления никогда не воспринимались Хофманном всерьёз; даже разговаривая с ним вне уроков, он постоянно ему словно бы что-то объяснял, да втолковывал - с едва уловимой, снисходительной улыбкой, призванной успокоить кого-то не очень умного, но очень уязвимого и эмоционального. Кого-то до такой степени жалкого, как...       До сего момента Александр и думать не мог, что этим «ребёнком» всё это время являлся он сам! Что подобная манера в Гилберте и заставляла его испытывать странную ребяческую робость и смутный стыд за себя самого и свои проявления. Те же менторские нотки каждый раз появлялись в голосе Натальи Дмитриевны, когда Саша делал что-то, чего она не одобряла, и тогда мать принималась объяснять ему, почему: почему не стоит приводить к себе в комнату грязных крестьянских детей, почему не надо убегать далеко от дома, почему река опасна, а ходить босиком чревато ранней смертью от порчи крови, почему он не может учиться в гимназии, как его друг Мишка... Это и раздражало, и задевало одновременно, проникая вкрадчивыми ледяными остриями под кожу и шепча как бы промежду прочим: «Тебе никогда не получить того, что ты хочешь... Всё это для других, но не для тебя... С тобою что-то не так, и потому забудь об этом».       - Это не любовь... - глотая слёзы и не замечая их, прохрипел Сашка, невидяще глядя в расплывчатое пятно окна, - ...не любовь. Он лгал мне с самого начала... Я виноват... сам начал... дурак. Вот дурак... - и, всхлипнув, зло утёр глаза рукавом. Теперь он чувствовал себя совсем как в детстве - растерянным и не понимающим, что ему делать со всей этой горечью и обидой, скопившимися внутри. Всё, что он мог - только плакать, ругая себя и того, кто поднял в нём всю эту черноту, как поднимается скользкий ил с речного дна, потревоженного чьей-то неосторожной рукою.       Почему жизнь каждый раз оборачивается так, что самые близкие его люди оказываются теми, кто незаметно убивает его подобно медленному яду?       Он вспомнил свои детские годы и мать, какой она была тогда - красивой и цветущей: хвалила его за доброе и ругала за дурное, как и подобает родительнице. И её глаза - лучистые и ласковые, какие бывают у любой мамы, смотрящей на своё желанное дитя. Ничего, кроме любви, похожей на солнечный свет, он и не чувствовал тогда к ней. Потому что она ничего не требовала от него, а он ничего не хотел, кроме того, чтобы она была рядом - счастливая.       Но, чем дальше он взрослел, тем сильнее увядала эта невинность: и вот уж родители ссорятся за закрытыми дверьми; вот мама плачет у себя в будуаре, а он не может ничего сделать, чтобы вернуть ей смех, кроме как обнимать её и повторять, как сильно любит. Он ничего не понимает, а мама не рассказывает, только сильнее прижимает его к себе. И он заболевает. И чем чаще он болеет, тем счастливее становится мама - целыми днями сидит у его постели, поит горькими микстурами и читает сказки, поёт колыбельные, и голос её так глубок и чист, что он почти счастлив, вот только... снова не удалось погулять с дворовыми мальчишками, а ведь они вчера звали его кататься с гор вместе и лепить баб из снега... Так обидно... но разве мама не важнее?..       Так, время его свободы всё сокращалось и сокращалось, пока однажды чаша внутри не переполнилась и не выплеснулась наружу обжигающей ненавистью. Вот тогда и завопили от ужаса все эти приглашённые развалины-гувернёры и чопорные французские няньки, стремящиеся сделать из него деревянного болванчика, способного без устали раскланиваться направо и налево и сыпать дежурными пошлостями как из рога изобилия: «Добрый вечер, мсье!», «Как поживаете, мадам?», «Сегодня дивное весеннее утро!»       Да, он любил свою мать, и был готов на многое ради неё. Но, при мысли, что её счастье возможно только такой ценой, внутри поднималась оглушительная волна злости, которую с каждым годом становилось обуздывать всё сложнее и сложнее. А уж понимать происходящее внутри - и вовсе не под силу. До недавнего времени...       - «Нет, mein lieber, вы просто устали лгать».       «Всё верно... - он застыл, уставившись в одну точку, - Я хотел её уничтожить, потому что она убивала меня - своими стенаниями, своей недужностью, своей зависимостью... Это не было любовью, поэтому оно разрушало меня. Я не хотел быть с нею, но она вынуждала меня... давя на жалость, угрожая и насильничая...» - мысль прервалась и Саша, почти не дыша, осел на пол возле кровати и, обняв колени, сжался в тугой ком. В голове стало пусто, а ему хотелось умереть, исчезнуть.       «Но Гилберт... как же трудно... Как трудно поверить, что я ошибся, ведь с ним я жил так, как не был жив уже очень давно... Но ведь безразличие дарует свободу точно также, как и любовь, вот только... на сердце пусто. Как и теперь».       В этот момент дверь за его спиной скрипнула, отворяясь.

***

      После того, как Саша ушёл, Гилберт, немного придя в себя, сел за планы и попытался продолжить работу, но дело не шло: голову заполонили тревожные мысли о состоянии Саши, и о том, не сделал ли он хуже, дав барчонку правду, о которой тот столь настойчиво его просил.       «Он выглядел шокированным... - подумал Гилберт, со вздохом поднимая взгляд от записей и устремляя сквозь оконное стекло в наполненный июньским солнцем сад, - ...и, вероятно, решил, что я подшутил над ним. Потому что ему так проще. Он ничего не знает... он не смог бы понять меня. Я и сам себя не понимаю... Не хочу, чтобы он знал», - после чего ход его мыслей сместился, утомившись болью, которую его заставляла из раза в раз испытывать эта тема:       «Я должен пойти к нему и всё объяснить - так не может дальше продолжаться: его страхи заслоняют его от мира и не дают жить. Лишь они виной сегодняшнему инциденту с княжной. Ему, должно быть, мнится, что его преследуют, хоть это и не так... - он снял очки, и, бросив их на разворот тетради, потёр глаза, - В каждом, кто желает его любви и близости он теперь видит врага, стремящегося пожрать его и лишить жизни... - он поднялся и направился к выходу, - Я должен попытаться развеять это ужасное наваждение. Иначе он никогда не придёт к рассвету».       Когда он подошёл к двери Сашиных покоев, за нею было тихо. Прислушавшись, он повернул ручку и шагнул вперёд. Сперва он решил, что комната пуста, и Саша избрал иное место для душевных терзаний, но последующий шаг внутрь убедил его в обратном, вонзившись в сердце клинковым холодом раздавшихся в тишине слов:       - Я не разрешал вам входить. Подите прочь. - замерев в изумлении, он зашарил взглядом по комнате, отыскивая источник обиды, а после, обойдя кровать, обнаружил Александра сидящим по ту сторону ансамбля на полу. Подтянув колени к груди, юный граф положил на них подбородок и пусто-тяжело глядел куда-то вдаль, весь замерев и подобравшись, будто ежиный клубок.       Гилберт вздохнул, чувствуя давление проблем: как много ему придётся прояснить на этот раз, дабы превратить упрямого мальчишку из тыквы обратно в человека?       - Саша...       - Не смей меня так звать, довольно! Можешь больше не притворяться, будто тебе есть до меня дело, теперь я знаю ответ. Идите, герр Хофманн, до следующего утра вы свободны!       - Что вы?.. - Гилберт аж поперхнулся, - Вы снова неправильно всё...       - Теперь уже не важно, понял я так, как ты того хотел или нет! - ощетинился Сашка, вскидывая голову. Его глаза покраснели и были влажны от подступающих злых слёз, - Достало! Для тебя я всегда глупый несносный недоросль! Что ж, признаю: ты тут самый умный! Ты лучший! Доволен?! А теперь убирайся, меня тошнит от тебя! - и отвернулся, съёжившись ещё сильнее, окатывая Гилберта такими волнами отвержения и презрения, что Хофманн не смог даже двигаться какое-то время, глядя на русый затылок: шок и обида сковали его по рукам и ногам, оглушили и ослепили, не давая хоть что-то сообразить и вымолвить в ответ. Наконец, он смог взять себя в руки и сдвинуться с места. Он молча развернулся и выскользнул наружу, тихо прикрыв за собой дверь.

***

      Он не помнил, как добрался до своих покоев - в голове царил беспросветный туман и сознание отказывалось воспринимать реальность.       «Этого не может быть. Он всего лишь... он не думал, что говорит, - попытался успокоить себя Гилберт, - Он всё же не понял...» - на этом его силы к самоконтролю иссякли и он, судорожно вздохнув, закрыл ладонью рот. Он не хотел плакать, но слёзы сами скрутили его пополам и теперь неприятно стекали по пальцам вниз, добавляя к тяжести обиды ещё и сокрушительный стыд.       Возможно, именно поэтому он произнёс своё первое «люблю», стоя у могилы того, кем восхищался и ради кого был готов на всё, лишь бы и дальше греться в лучах его тепла, доброты и нежности. Он всегда боялся услышать в ответ: «Меня от тебя тошнит».       Макс повсеместно был рядом с ним. Вечера, что они вместе проводили за беседами, гуляя в университетском саду, либо же сидя в тёмных, каменных, будто монастырская обитель, коридорах общежития, остались в памяти Гилберта самым счастливым, безмятежным временем его юности. Он вспоминал, как Макс набивал чубук трубки табаком и, раскуривая, говорил о ценности свободы и смысле жизни, о любви и ненависти. И о страхе. О том, что люди настолько привыкли к рабству, что свобода для них - ужаснее любой казни. И что, узнав волю, в дальнейшем они погибнут без неё.       - «Они не знали иного мира, иной жизни... - говорил он, вытягивая длинные ноги на широком каменном подоконнике и глядя на мерцающие в кобальтовом небе осенние звёзды, - ...потому попытка дать людям свободу поначалу воспримется ими как предательство с твоей стороны. Ты станешь для них Злом и Разрушителем - тем, кто говорит о том, о чём не хотят слышать, но на что рано или поздно уже станет невозможно закрывать глаза. Там, где начинается ложь, приходит конец любви. Но, если этот испуг преодолеть, то возможны великие изменения, которые поднимут всех на совершенно иной уровень. Мы способны взлететь, будто птицы, если решимся переступить через страх...»       Откуда Максимилиан знал о свободной жизни, Гилберту было неведомо, но, зачарованный его уверенностью и тем живым духом, что повсеместно окружал сокурсника, он охотно верил ему. Ведь Макс являл собою в полной мере то, о чём говорил, а значит - был шанс воплотить это в реальность. С ним он дышал свободно и был счастлив.       Однако, прекрасной мечте было не суждено сбыться: Максимилиан преодолел собственный ужас, но не смог убедить людей в том же - и его сожрали. А вместе с ним исчезла и надежда Гилберта на то, что однажды он сможет расслабиться и жить так, как ему бы того хотелось.       - «Гилберт, я так счастлив, что вы теперь со мной...»       Прочь.       Теперь от этих тёплых рук и смелых надежд остались лишь воспоминания.       Оттолкнувшись от двери, Гилберт поднялся и, пройдя к кровати, обессиленно опустился на перину, желая провалиться в беспамятство и больше не чувствовать груза прошедших лет и текущей реальности. Он подождёт. Подождёт до утра, пока Саша остынет и будет готов выслушать его. Сейчас же он сделает лишь хуже.       - Ich liebe dich, mein lieber Freund... - прошептал он, закрывая глаза, - Ruhe in Frieden.

***

      Утро встретило Сашку речным росистым ароматом и пеньем первых птиц за окном. Рассвет только-только занимался, воздух был напоён кратковременной прохладой, а в траве постепенно замолкали ночные сверчки, дабы передать вахту полуденным кузнечикам - вестникам томной июньской жары.       Пробудившись от поверхностного, беспокойного сна, наполненного невнятными тревожными образами, он некоторое время недвижно смотрел в потолок, размышляя, что же делать дальше: ему не хотелось встречаться с Гилбертом. От всего происходящего на сердце было так тяжело, что хотелось вновь уснуть и не просыпаться. И как бы он был рад, подобно Мишке, легкомысленно относиться к такого рода связи, но не мог. Он устал от лжи, от того, что, куда бы он ни пошёл, все и каждый пытаются извлечь из него выгоду - даже Гилберт: благодаря своей доверчивости он стал отличным объектом для самоутверждения. Что ж, больше тому не бывать.       Он понял, что ни за что не пойдёт сегодня на уроки.       Он даже заперся, готовясь не впустить недовольного его прогулами гувернёра, однако, тем, кто вздумал потревожить его мрачную меланхолию, оказался лакей.       - Письмо для вашего благородья. Вчера вечером прибыло-с, да спали-с вы уже, - растягивая слова, промямлил Митрофан и, передав оторопевшему Сашке конверт, чинно удалился.       Удивляясь, кто бы вообще мог ему написать, юноша поспешно вскрыл ножом письмо и углубился в строки:       «Привѣтъ тебѣ, дружище!» - начиналось послание, и Сашка, потрясённо хмыкнув: «Помяни чёрта...» уже более спокойно продолжил читать. Последний раз Мишка писал ему около полугода назад, когда скучал на учении в кавалерии. Младший Платов вообще был не охотник до всяческих сантиментов и философии, и посему письма его отличались лаконичностью и конкретностью. Так было и в этот раз:       «Давно ужъ мы съ тобою не видались, - писал Мишка, - Такъ и совсѣмъ разстаться недолго. Поговорить надобно. Я виноватъ предъ тобой, братъ. Поэтому пріѣзжай - хватитъ уже сидѣть въ четырехъ стѣнахъ! А ​коли​ захочешь развѣяться - такъ придумаемъ себѣ развлеченіе, какъ въ ​старыя​-​добрыя​! Помнишь, какъ всё было? Я забывать не хочу.       Пошли отвѣтъ мнѣ съ кѣмъ-то изъ своихъ, а лучше пріѣзжай тотчасъ. Буду ждать. Платовъ М.»       Опустив руку с письмом, Сашка задумался. Больше месяца уж минуло с того злополучного вечера, как они с Михаилом разругались. И всё же, пренебрежение друга его чувствами оставило в душе гадкий, неприятный осадок. Теперь извиняется...       Он разрывался между желанием уехать и хоть на мгновение отвлечься от той смуты, которую теперь приносила ему близость Гилберта и о́тчего дома, и опасением, что из одной ссоры он угодит в другую - уже с Платовым.       Так, посомневавшись ещё пару минут, он решился и, кликнув камердинера, велел приготовить себе прогулочный костюм.       «Была не была... - в отчаянии решил он, - Ежели начнёт надоедать, поеду прочь. Куда угодно, лишь бы подальше».       И, не успело минуть девять часов, покинул имение.

***

      Платов встретил его с выражением неподдельного удивления на лице. Кажется, Мишка не питал особых надежд на его появление, и посему выглядел максимально небрежно: мятая рубашка, в которой явно успели поваляться, домашние брюки и заспанный вид - тёмно-русые волосы, и без того вьющиеся, взлохмачены в кудри, а на веснушчатой щеке следы от подушки.       - Сашка... приехал! - оторопело выдохнул он и, на короткий молчаливый кивок в ответ, приблизился, окидывая Орлова с головы до ног критическим взглядом, после чего миролюбиво хлопнул по плечу: - Паршиво выглядишь, брат.       - И без тебя знаю, - проворчал Сашка, отводя глаза от внимательного серого взора, - Зачем звал?       - Как это зачем? Соскучился по тебе, отшельнику зловредному! И объясниться к тому же хотел. В прошлый раз всё как-то некрасиво у нас с тобою вышло... не по-людски, - он замялся, нахмурив густые брови и виновато опустив взор в землю, - Надо исправлять. Мы не чужие люди всё-таки, - Сашка смолчал на это, не зная, что ответить. Очень многое в нём тотчас воспрянуло при Мишкиных словах: тот Саша, каким он был лет восемь назад, поднял голову и громко потребовал вернуть всё, как было: вернуть дружбу без страха и упрёка, вернуть безграничное доверие и любовь к самому лучшему в мире Мишке, с которым и в огонь, и в воду можно пойти без оглядки.       - Ты прости меня, - продолжил Мишка, - Но я тревожусь за тебя. Ты сильно изменился в последнее время, и я не знаю, что и думать... Я хочу помочь.       - Мне не нужна помощь, - помедлив, ответил Саша, - Теперь уже не важно.       - Что-то случилось? - не унимался Мишка, - Не таись, лучше скажи! Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы... ты же знаешь! - Саша наконец поднял на него глаза и, увидев как исказилось в беспокойстве лицо Платова, успокаивающе улыбнулся:       - Знаю, Миша, знаю. Потому и приехал. Давай просто развлечёмся? - я устал жить в обязанностях и абсурде. Просто... как раньше, - в ответ на его вопросительный и уставший взгляд, Мишка сглотнул и смиренно кивнул, но было видно, что он по-прежнему не отказался от идеи вытрясти из несговорчивого товарища правду. Саша, с одной стороны, чувствовал затаённую благодарность: Мишке по-прежнему не плевать на него, а значит, у него есть в этом мире тот, кому он может довериться; с другой же - он скорее умер бы, чем увидел то, какими глазами станет на него смотреть Платов, узнав, что он был с собственной матерью - пускай и против своей воли. Этот опыт он чувствовал на себе как несмываемое пятно позора, как болезнь, что заражает любого, до кого он дотронется, с кем захочет поговорить. Как будто его собственные боль и безумие, проникнув в голову через слова, сломают, очернят любого. Он не мог позволить себе рассказать Мише. Только не Мише, чья жизнь настолько нормальна и безмятежна, что он сам теперь может лишь мечтать о таком.       - Ох, что же мы стоим на пороге? - вдруг встрепенулся Мишка, - Идём в дом что ли... Маменька будет рада тебя видеть. Только вчера о тебе спрашивала... - с этими словами они стали подниматься по лестнице.       Саша так давно не бывал в гостях у Платовых, что поначалу ощутил себя непривычно в знакомом интерьере: зеленоватые тона стен и цветистая пестрота ковров на полу, много деревянной мебели, запах лака от неё и тёплый аромат готовящегося на кухне завтрака.       Александр почувствовал, как расслабляется, а в сердце закрадывается уже почти забытое им чувство благополучия и безопасности.       - Ты чего застыл? - вернул его в реальность Мишка, - Пошли в столовую, чайку попьём. Небось, на голодный желудок ехал?       - Ага, - непроизвольно вырвалось у него, хотя голода Сашка не ощущал, - Почему-то даже не подумал о завтраке.       - Значит, не зря я написал, - ухмыльнулся Мишка, - Вперёд.       В столовой стояла весёлая суета: кухонная девка суетилась, готовя самовар к трапезе. Высокая женщина с черной длинной косой и тонкой шалью на плечах по другую сторону расставляла тарелки.       - Ma cherie, я же говорил, что вам необязательно в этом участвовать, - добродушно, уже явно не в первый раз укорил её сидевший с газетой за столом князь, - Где это видано, чтобы княгиня крутилась на кухне? Это работа прислуги.       - Знаю, Иван Матвеич. Но мне захотелось самой. Разве не могу я поухаживать за вами? К тому же, в день ангела.       - Для меня это честь, Аннушка, хоть и не знаю, чем мог заслужить такое.       - Тем, что вы живёте своей жизнью, дорогой мой и не мешаете мне жить своею. Вам кажется, что это мало, но уверяю вас - это очень много. По крайней мере, для меня.       - Ты нисколько не изменилась... - рассмеялся он и, услышав звук шагов, обернулся в сторону двери, - Ба, а это кто у нас тут?! Неужто Александр Григорьевич?! Сюрприз, сюрприз, батюшка... проходите... Миша, что же ты не предупредил? - мы бы подготовились к прибытию гостей...       - Не волнуйтесь, дядя, я заехал спонтанно, - улыбнулся Саша, - Миша не знал.       - Что ж, я всегда рад вам. Как поживает ваш батюшка? Говорят, он отбыл на Кавказ?       - Да... - Анна Дмитриевна неловко громыхнула тарелкой и, тихо извинившись, поспешила удалиться в сторону кухни, - Месяц тому назад. Пока что известий от него не поступало, но я уверен, что с ним всё в порядке. Батюшка весьма опытен в военном деле.       - Нисколько не сомневаюсь в этом, дорогой мой. Недаром же он занимает столь высокий пост, - улыбнулся Иван Матвеевич. Один глаз у него был прикрыт после перенесённого пару лет назад удара, - Мы все ждём Григория Илларионовича обратно живым и здоровым. Даже Анна Дмитриевна с лица спала, когда узнала о его отъезде. Всё же, столько лет в одной лодке... а война никогда гарантий не даёт.       - Верно.       Словно бы решив не развивать печальные темы дальше, князь переключился на расспросы о графине. Саша, подавив пробежавший по коже мороз, рассказал, что маменька уехала на отдых и лечение в Баден, и что теперь он исполняет обязанности хозяина дома.       - Неужто вы совсем один сейчас? - удивился Иван Матвеевич, выдвигая стул для вернувшейся с тарелкой пирогов Анны Дмитриевны, - И не тяжко вам, без привычки?       - Вовсе нет, - пригубив чаю, ответил он, - Я не один. Герр Хофманн также остался в имении. Так что я не чувствую себя одиноким, - и, ощутив как Мишка рядом тайком усмехнулся, продолжил, давя внутри вспыхнувшее смущение: - Тем более, у меня сейчас много работы - нужно успеть подготовиться к выпускным экзаменам. В конце сентября я отправляюсь в кавалерийскую школу, учиться.       - Ну, наконец-то! - не сдержался Мишка, - Давно пора. Досадно только, что мы разминулись с тобою. Вместе было бы куда веселей.       - Точно, - осклабился Сашка, - Стало быть, теперь мой черёд будет писать тебе из казарм длинные проникновенные письма... - на что Мишка в стыдливой досаде кинул в него хлебным шариком, тем самым рассмешив окончательно.       - Мальчики, грешно кидаться едой, - строго одёрнула их вернувшаяся хозяйка, однако белое изящное лицо сохранило ласковое выражение, несмотря на нахмурившиеся лунницы бровей. Саша показательно сел, выпрямив спину, желая тем самым сделать тёте приятно. Сколько себя помнил, Анна Дмитриевна всегда вызывала в нём необъяснимое доверие, схожее с тем, что он неизменно питал к Мишке. Тихая, но строгая в каждой своей черте, она была поразительно непохожей на женщин, что Саше доводилось встречать в своей жизни. В тёте не было ни тени кокетства или дурачества, что, однако, её ничуть не портило. В воображении Сашки, Анна походила на ночное озеро, к которому можно прийти тайно и рассказать о том, о чём невозможно поведать при свете солнца. В целом, так оно и было - княгиня не раз становилась хранительницей его мелких, но сокровенных детских тайн, чем и заслужила его пламенную, но не выраженную вовне любовь.

___________

      Однажды, в день Мишкиного тринадцатилетия, он, будучи на праздновании в имении Платовых, навёл панику. Это произошло случайно, как творятся все приключения в жизни, о которых вспоминают потом спустя много лет со смесью улыбки и кромешного стыда.       Полный майского тепла день клонился к вечеру, гости уже наводнили пышно украшенный по случаю праздника дом. Он - в новенном, с иголочки, фраке в сопровождении maman et papa и тихо плетущегося за ним Петрушки, вошёл в озарённый свечами зал, где Платовы давали скромный домашний бал.       Мишель, конечно же, был там и, ослепительно одетый и со всех сторон выхолощенный стараниями маменьки и горничных, с бокалом шампанского в одной руке и ручкой княжны Палинской в другой, что-то сладко лил прекрасному созданию в уши. Мишке наконец-то разрешили выпить вина как взрослому, и он, должно быть, страшно собою гордился, судя по розовеющим веснушчатым щекам и самодовольной улыбке от уха до уха.       Сам Саша, от роду двенадцати лет, ещё ни разу не пробовал запрещённого детям напитка, и потому с завистью посмотрел на друга, но, утешив себя, что рано или поздно ему также это будет позволено, смягчился и с плутоватым выражением подкрался к Платову со спины.       - А вот и именинник! - Мишка подпрыгнул от неожиданности и поперхнулся на полуслове шампанским под звонкий смех юной княжны, поспешившей тут же улизнуть прочь от настойчивого внимания виновника торжества.       - Ты... что... Сашка! - он выглядел раздосадованным и обрадованным одновременно, - Нельзя так грубо встревать в разговор с дамой!       - А с каких это пор девицы интересуют тебя больше друзей? - шутливо поддел его Саша, наблюдая, как проступает на лице друга до смешного оскорблённое выражение.       - Неправда! - воскликнул он, - Ты мой брат до гробовой доски! Это не обсуждается! Но... не говори, что они тебе не кажутся занятными, - и он с лихорадочно блестящими глазами кивнул в сторону сидящих рядком девиц, что за весёлой беседой томно обмахивались веерами, - Они же... красивые. И, в общем...       - Красивые? - с сомнением протянул Саша, вслед за другом обозревая смеющийся цветник, - Ну, может. Если честно, мне как-то всё равно. По большей части они хорошие, но порою встречаются такие противные! Даже Оленька иногда вызывает во мне желание её стукнуть, хотя она и славная.       - Эх ты, малышня! - Мишка засмеялся и вдруг щёлкнул его по лбу, - Ты, видать, не дорос ещё. Девушки, они же другие... они... для любви, понимаешь? - и, глядя в вопросительно распахнутые глаза Орлова, махнул рукой: - Э, ладно, не важно. Подожди немного и поймёшь.       - Эй, не разговаривай со мною, как с дураком! - обиделся Саша, - Всё я понял! Только не понимаю, чего из этого такое событие разводить. На вот лучше - твой подарок! - и, выслушав многочисленные благодарности и восхищение в свой адрес, оттаял, решив про себя, что прощает другу его снисходительность.       - А это ещё кто? - вдруг спросил Мишка, кивая куда-то ему за спину. Обернувшись, Саша обнаружил застывшего за ним, словно тень, Петрушку - мальчугана его лет в простой, но чистенькой косоворотке, с перепуганными от факта нахождения среди такого количества господ глазами.       - А... это Петя, мой паж, - горделиво заявил он.       - Ха, «паж»... И зачем ты его с собой притащил? - недоумённо хмыкнул Мишка, со смешанным выражением интереса и брезгливости рассматривая совсем уж смутившегося парнишку, который, сообразив, что ему здесь не рады, упёр пристыженный взгляд в пол и напрягся так, словно хотел сжаться в точку и исчезнуть, - Отправь его к прислуге, на кухню. Там его хотя бы накормят.       - Не хочу, - ответил Саша, - Мне нравится, что он со мною ходит. Он вообще-то хороший, не смотри на него так, ты пугаешь.       - И это ты меня укорял, что я друзей предаю? - упёр руки в бока Платов, - А сам какого-то заморыша за собою таскаешь неотлучно, да ещё и мне смотреть запрещаешь?!       - Да что ты взъелся-то?! - возмутился Сашка, - Хочу и таскаю! Иди лучше к своей княжне, с ней тебе явно больше нравится, чем со мною!       - Ну и пожалуйста! - выпалил Мишка и, развернувшись, направился к стайке девиц, в числе которых громче всех хохотала mademoiselle Палинская.       - Идём, Петя, - раздражённо бросил Сашка, поворачиваясь к своему спутнику, - Не обращай на него внимания. Его сиятельство белены объелись!       Немного послонявшись среди гостей и набив животы вкусностями, которые Саша тайком подсовывал уже немного освоившемуся слуге, они вышли из дому и отправились гулять по территории.       - ...не знаю, как убедить папеньку. Я так хочу собаку! - жаловался он молчаливо идущему рядом Петьке, - Ведь это же как если бы каждый день был праздник! Представь, что ты просыпаешься поутру, а тебе подают марципан на подносе. И каждый раз разный. Вот что значит иметь собаку.       - Х-хозяин... - подал голос Петька, - А что за марчипан? - на что Саша превосходственно усмехнулся и щёлкнул его по лбу - как недавно его Мишка:       - Ха, а ты не знаешь? Ну, темнота! Это же самая вкусная в мире вещь! Я обязательно тебе принесу, когда Голицыны вернутся из Парижу - они всегда привозят нам огромную коробку! Один я всё равно не съем, а ты попробуешь, - большеглазое личико Петьки просияло в предвкушении и залучилось таким обожанием, что Саша почувствовал себя согретым и совершенно, совершенно счастливым.       Петька появился в поле его зрения несколько месяцев назад: они наняли на работу нового конюха, и тот стал приводить своего сына в помощь, дабы обучить его ремеслу. Саша же обнаружил незнакомого ему мальчика, когда в очередной раз прибежал в людскую, чтобы отдать приказ снарядить коня для прогулки.       Петька не сразу ему глянулся: первое время Саша вместе с другими мальчишками дворовых смеялся над его робостью и пугливостью, издевался, играясь с ним, как с мышью. А потом, отловив паренька как-то вечером в саду и затеяв разговор, понял, что ему приятно находиться рядом с ним - гораздо приятнее, чем с прочими детьми его возраста.       Петрушка был кудрявый, как чёрный барашек, с бледным, красивым лицом и вечно удивлёнными карими глазами. Тонкий, что колосок, со слабыми, ещё не натруженными работой руками, он нёсся выполнять любое Сашино желание с такой поспешностью и старанием, что Орлову хотелось рассмеяться. Ему было приятно чувствовать себя настолько важным и любимым. Однажды он спросил Петьку, зачем он так старается, хотя это вовсе необязательно. На что тот удивлённо хлопнул ресницами и ответил:       - Необязательно? Но ведь я хочу, чтобы вы были довольны... Мне нравится, когда его благородие счастливы, - Сашка на это так опешил, что не нашёлся со словами, лишь озадаченно кивнул. Он-то думал, что Петька боится его гнева, потому и суетится. А на деле оказалось, что мальчонка так проявляет свою преданность.       «Совсем как собака», - с улыбкой подумал он, и с тех пор не отпускал Петрушку от себя, заставляя ходить за собою хвостом и помогать во всём. Тот был не против и вместе они веселились, проказничали и проживали свои юные, беззаботные дни, как и подобает невинным детям.       Вот и теперь - стоило ему ощутить радостное довольство спутника, как Сашка мигом позабыл про свою обиду на Платова. Осталась лишь лёгкая грусть.       - Петя... - решившись, начал он, - ...а ты знаешь, что такое любовь? - на что Петька, нахмурившись, задумался.       - Ну, я батьку с мамкой люблю, - протянул он, - Сладкое люблю... Вас, стало быть, тоже... - Саша вопросительно посмотрел на него, - Наверное... любовь - это то, где тебе хорошо. И с кем... Ох-х, барин, вы трудные вопросы задаёте! Я же глупый, не в пример вам буду! - вздохнув, Сашка махнул рукой:       - Ладно... Стало быть, любовь к кому-то заставляет человека измениться?.. Вот Мишка же изменился - ему девки теперь важнее меня будут. Значит, ему с ними лучше.       - Хозяин, не грустите... - Петька вдруг коснулся его локтя и, словно бы испугавшись, тут же отдёрнулся, - Даже если его сиятельство не захочет... я-я буду рядом с вами! Христом-Богом клянусь! - он выглядел таким перепуганным и участливым одновременно, что сердце Сашки наполнилось мёдом.       - Ох, Петрушка... какой же ты дурак, - засмеялся он, ласково ероша облако кудрей на макушке и видя ответную улыбку, - Спасибо тебе.       Когда стрелки часов подползли к одиннадцати, он, оставив Петьку дожидаться в садовой беседке, решил найти Мишу и помириться. Растопленное в разговоре с мальчиком-конюхом, сердце его размякло и загорелось, готовое простить что угодно, и кому угодно.       Не найдя товарища в парадной зале, озадаченный, он поднялся на этаж, где, как он отлично знал, располагалась комната Платова. Была, конечно, вероятность, что Мишель-таки добился ответного внимания княжны и теперь гуляет с нею в саду, но Саша решил, что проще проверить одну комнату, чем прочёсывать всю территорию. Если Мишки не будет у себя, значит, он оставит эту затею до следующей встречи.       - Мишель! - постучав в дверь, позвал он, - Ты тут? - и, приложив ухо к холодному дереву, услышал звуки шагов. В комнате определённо кто-то был.       - Эй, не игнорируй меня, я слышу, что ты там! - решил попытаться он снова, - Я слышу, как ты ходишь!       - Уходи, я не в настроении, - вдруг отозвались из-за двери. Саша замер - голос принадлежал Мишке, и он явно был чем-то расстроен.       - Что случилось? - Саша снова постучал, - Впусти меня и расскажи, что стряслось.       - Не хочу, это не твоё дело. Просто уйди! - начал злиться тот.       - Это что, из-за меня? - не унимался Сашка, - Ты прости меня, Миш. Да любезничай ты хоть с кем, только не злись! Ерунда это всё!       - Да не на тебя я злюсь, идиот! - рявкнул Мишка, - Просто оставь меня в покое!       - Тогда, из-за княжны? Она тебя отвергла? - Мишка промолчал, и Орлов, уверившись, что оказался прав, продолжил: - Ты ведь расскажешь мне потом, что случилось? Расскажешь же? - спросил он, - Ну, Мишель! Скажи, что расскажешь и тогда обещаю, что уйду.       - Хорошо, хорошо! - устало, но уже не так подавленно вздохнул Мишка, - Ну и заноза же ты... Сгинь уже, - и Сашка - повеселевший и чуть озадаченный, медленно двинулся обратно, размышляя, что любовь делает людей странными и заставляет творить странные вещи. Ему хотелось узнать больше об этом. Но Мишка сейчас для него недоступен, к родителям с таким вопросом не подойдёшь, остаётся... - тут он замер, озарённый простой идеей - ...книги!       Остановив мимо проходящего с подносом лакея, он спросил, где у Платовых библиотека, после чего, свернув в другое крыло, оказался перед лакированной резной дверью. Она оказалась незаперта.       Библиотека Платовых встретила его сильным ароматом сосны, лака и сладковатым духом старой бумаги. Она была не намного меньше их собственной, но имела более обжитой вид: повсюду стояли мягкие кресла и столики с масляными лампами для чтения, напротив большого камина - сейчас тёмного и холодного - громоздилась кушетка с уютными подушками. Полы застланы зелёными коврами, на окнах занавеси им в тон.       Пройдясь в лунном полумраке по погружённой в бархатистую тишь комнате, он опустился в одно из кресел, обводя взглядом книжные стеллажи. Где бы достать книгу о любви?..       Сам Александр, конечно же, знал о таких простых вещах, как поцелуи, и что мужчина и женщина, совершившие подобное, вступают в брак. И что о таких вещах приличные люди не говорят. Но тем его осведомлённость и ограничивалась.       «Наверняка, такие книги не стоят на видном месте», - подумал он и принялся искать. Наконец, в одном из ящиков, в самом дальнем углу, он нашёл старую, затрёпанную книгу конца восемнадцатого столетия. Судя по виду, она отжила не менее тридцати лет, однако изысканная обложка, изображавшая танцующих в саду обнажённых женщин, тут же привлекла его внимание.       - «Therese la Philosophe», - прочёл он и, открыв книжку посередине, изумлённо округлил глаза при виде чёрно-белой гравюры, изображавшей старого монаха в рясе, розгой хлещущего чей-то голый зад. После его взгляд зацепился за строки, выхваченные лунным светом:       «Он прочёл ещё несколько молитв и приступил к церемонии. Она началась тремя ударами розгой, которые он не слишком сильно нанёс ей по заду. За ударами последовала молитва, потом ещё три удара, уже более сильных. Каково же было моё удивление, когда после пяти-шести молитв, перемежавшихся ударами розгой, я увидела, как отец Дирраг, расстегнув штаны, вытащил нечто, очень напоминавшее ту роковую змею, которая навлекла на меня упрёки старого наставника...»       - «Эй, ты, живее с десертом!» - внезапно раздалось со стороны коридора, и Сашка, подскочив от неожиданности, поспешил задвинуть ящик обратно, а книжицу сунул под сюртук.       Сердце бешено колотилось, пока он быстро летел чрез анфиладу помещений к главной лестнице. Щёки его пылали от стыда и азарта, а в голове не было ни единой здравой мысли. Молясь, чтобы никого не встретить по пути, он выбежал в сад и, быстро найдя знакомую беседку, обрушился рядом с удивлённым Петькой на скамью.       - Хозяин, что с вами? - тот, не понимая, почему барин вернулся в таком огорошенном состоянии, склонился к нему, вглядываясь в сокрытое синими тенями лицо, - Вы вновь поссорились с его сиятельством?       - Я... - Саша опасливо покосился на него, после чего, вздохнув, прошептал: - Нет. Я выяснял, что такое любовь.       - ? - по лицу Петрушки было ясно, что он ничего не понял, и Саша поспешил пояснить: - Я нашёл книгу, Петя. Для взрослых, - тот с минуту что-то осмысливал, после чего его лицо медленно залилось краскою и он, отчаянно смущаясь, пролепетал:       - И... что там?       - Не знаю, - соврал Сашка, после чего переглянувшись с приятелем, встал и, поманив его за собой, направился вглубь сада.       Он искал такое место, где можно было бы, без опаски быть обнаруженными, спокойно прочитать украденное. Его всё ещё слегка потрясывало, но испуг прошёл и на губах расползалась широкая, возбуждённая улыбка, а нетерпение узнать нечто запретное и неизведанное заставляло его идти всё быстрее и быстрее. Слуга едва поспевал за ним.       Наконец, он нашёл подходящее место: на окраине сада громоздилось несколько сарайчиков, куда дворовые сносили дрова про запас и скошенную траву для садовых нужд и прокорма скота.       - Стой здесь, я сейчас, - вручив ему добычу, Сашка скрылся. Спустя несколько минут он вернулся, неся потушенный канделябр со свечами и спички, - Идём.       В сарае было темно и тесно. Тут и там попадался садовый инвентарь, вдоль стен выстроились вилы, лопаты, грабли. Пахло влажной землёй, лежалой травой и старым деревом от стен. В углу, рядом со сваленными в кучу связками сорняков, стояла деревянная бочка для полива, распространявшая вокруг себя аромат дождевой воды.       - Отлично... - пробормотал Орлов и, поставив канделябр на землю, зачиркал спичкой. Спустя пару минут сарайчик озарился слабым охряным светом, выхватывая из темноты причудливые узоры паутины по углам и взволнованное лицо Петьки.       - Ну, вот и всё. Садись! - сняв неудобный сюртук, Сашка плюхнулся на приятно запружинившую траву и, переставив канделябр поближе, чтобы стало видать буквы, вновь открыл книгу - на этот раз сначала.       - Что там написано? - щурясь, спросил устроившийся рядом Петька. Ни грамоте, ни письму он не был обучен.       - Тс-с! Сейчас узнаешь, - Саша спешно пробежал глазами плывущие в сумраке строки, силясь вспомнить французскую речь. Постепенно, к нему приходило понимание текста, и он начал читать вслух. И чем дальше он читал, тем шире округлялись его глаза. Впрочем, как и глаза Петьки, что, откинувшись на один из травяных холмиков, подпер голову рукою и слушал - раскрасневшийся от жара волнения и стыда.       « - Вы должны остерегаться того куска плоти у мальчиков, которым вы забавлялись тогда, на чердаке: это змея, дочь моя, и она ввела во искушение нашу общую прародительницу Еву. Да не осквернит вас никогда взгляд или прикосновение к этому мерзкому зверю: иначе он рано или поздно ужалит вас и проглотит.       - Как, возможно ли, святой отец, - в великом волнении вновь заговорила я, - чтобы это была змея и неужели она так опасна, как вы говорите? Ах, она показалась мне такой нежной! Она не укусила ни одну из моих подруг. Уверяю вас, что у ней был только маленький ротик и вовсе не было зубов, я хорошо видела. Она приносила столько наслаждения тем мальчикам...» - недоумение, интерес и смущение от встающих перед глазами сцен, приводили его в сущее исступление: всё его тело охватывал малознакомый ему жар, отголоски которого он время от времени ощущал во сне, но то лёгкое томление ни в какое сравнение не шло с его теперешним состоянием.       - «...я не могла справиться с таинственными и необъяснимыми желаниями, - читал Саша, охрипнув от долгой декламации, но будучи не в силах оторваться от текста. Петрушка, тоже увлекшись, придвинулся вплотную, глядя в совершенно непонятные ему строки, но вполне ясные гравюры: - Милая змейка, вопреки моей воле, постоянно стояла у меня перед глазами независимо от того, спала я или бодрствовала. Иногда, волнуясь, я тянулась к ней рукою, ласкала её, восхищаясь её гордым, независимым видом, её твёрдостью, назначение которой я пока не понимала... - дышать становилось всё труднее, он чувствовал жар прижавшегося к его плечу Петрушки, тёплый, чуть сладковатый запах тела и чёткие, ощутимые кожей даже сквозь рубашку удары его сердца. Но ему не хотелось отстраниться; он медленно погружался в странную, томную негу - то ли дремоту, то ли наваждение, согревавшее его, подобно тёплому морю, - ...сердце моё бешено колотилось. Я приходила в экстаз от этого видения, я дрожала от напряжения, я не помнила себя, рука моя сама находила то яблоко, о котором говорил священник, а палец превращался в змею... - с каждым срывавшимся с его уст словом, Саша понимал, что строки в книге с пророческой точностью описывают его собственное состояние. Это и пугало его, и разжигало сии новые, волнующие ощущения сызнова - усиливая и вызывая трепет в его собственной змее, растекавшийся затем сотней огненных полозов по венам со скоростью пущенной пули, - В возбуждении от приближающегося наслаждения, я теряла способность размышлять, ворота ада приоткрывались передо мной, и я не имела сил удержаться: напрасны были угрызения совести! Я была на вершине сладострастия...» - его голос охрип окончательно и Саша, повернув голову, встретился взглядом с совершенно пьяными от вожделения карими очами: Петруша уже не глядел в книгу - он вообще ничего не видел. Отведя затуманенный взгляд, он уткнул его в плечо Александра и глубоко, жарко дышал. Всё его ранее хрупкое тельце словно окаменело и, пропитавшись тёмным томлением, будто пульсировало, как одно большое сердце. Похожую пульсацию Саша ощущал в собственных чреслах. Ему хотелось прикоснуться к себе, прикоснуться к прижавшемуся к нему мальчику и сделать что-нибудь... Что именно, он и сам не понимал.       - Петя... - тот дрогнул, издал едва слышный, маловразумительный звук, и, словно боясь лишний раз двинуться, застыл, будто изваяние. Глаза он усиленно прятал, даже голову опустил низко, явно страшась взглянуть Орлову в лицо.       - Не бойся, я тоже... это чувствую, - дыхание рядом сорвалось и Саша, охваченный влечением, не давая мальчику отстраниться, дотронулся лбом до мягких тёмных волос на темени, отыскивая в коричневых свечных сумерках среди прохладных стеблей травы горячие пальцы и сжимая их в жгучем нетерпении.       - Ты ведь хочешь этого, правда?.. Дотронься до меня, - он почувствовал, как пугливо и, вместе с тем жадно, Петруша переплёл его пальцы со своими.       - Х-хозяин, я не...       - Дотронься. Я разрешаю, - после чего, обхватив покрепче его руку, притянул к себе и опустил напрягшиеся персты на вздыбленную под штанами плоть. Мальчонка судорожно выдохнул, глядя, как закрылись в наслаждении глаза Саши, когда его ладонь скользнула по упругой, шероховатой поверхности сокрытого под одеждой тела.       - Вам... приятно? - шёпотом, взволнованно спросил он у склонившего ему на плечо голову Орлова, и тот, едва ощутимо кивнув, подался ещё ближе и приник разгорячёнными губами к шее Петра за ухом, на что тот, мысленно всполошившись пуще прежнего, весь затрепетал от охватившего его безумного жара и невыносимого напряжения.       - Поласкай его... как Тереза.       Несмело, робко, рука на его бедре принялась поглаживать, с нежностью сжимая и слегка надавливая на пульсирующий орган. Казалось, он вот-вот воспламенится, спалив всё вокруг, что случится нечто из ряда вон выходящее, если его паж хоть на мгновенье прекратит свою скромную ласку.       Саше хотелось чего-то большего, он жаждал обладать сидящим рядом, но вот как это сделать, он никак не понимал. В итоге, он повалил вскрикнувшего Петрушу на хрусткое ложе и лёг сверху, приникнув всем телом так плотно, что тот тихо застонал в вожделенной агонии, ощутив прижавшиеся бёдра к своим. Обняв его, Саша уткнулся лицом в шею мальчика, целуя горячую кожу и вдыхая тёплый аромат, приобретший для него какой-то новый, привлекательный оттенок. Он будто плавал в раскалённом, густом тумане.       - Братец... достань его... не могу... не могу больше... - задыхаясь, шептал он. Спустя пару минут судорожных попыток, Саша ощутил, как нежной кожи слепо коснулись чужие пальцы и, помедлив, обхватили его - туго и приятно. Так, что в глазах потемнело, а из груди вырвался непроизвольный возглас.       - Больно? - испугался Петька, но Саша, скользнув рукой за тесьму крестьянских штанов, извлёк оттуда его змея и, прижав к своему, принялся поглаживать и сжимать обоих, слыша, как затрепетал в удовольствии мальчик под ним; как обвил руками его за шею и покрыл горячими, невинными поцелуями его щёку и плечо, прижимаясь к нему бёдрами и пламенеющими устами к приоткрытым Сашиным губам.       - Хозяин... х-хозяин... а... скор... скорей... - он чувствовал сквозь туман, как мечется под ним в страстном забытьи Петруша, как ласково и неразборчиво шепчет ему на ухо о своих желаниях, и как его тонкие руки слепо оглаживают спину, стараясь пробраться под плотно сидящий жилет и рубашку, но, в итоге смирившись, падают за голову на траву.       Он упустил момент, когда всё закончилось. Помнил лишь, как ему стало хорошо настолько, что он больше не смог удерживать себя в сознании. Что при этом происходило с его любимцем, он не ведал и подавно.       Проснулся Саша от того, что глотку драло от удушливого, резкого запаха. Потом пришёл жар.       Резко распахнув глаза, он сел, а через пару секунд вскочил, как подорванный. Сарай горел, было дымно и не видно ничего, кроме огня дальше пары шагов. Канделябр с растёкшимся воском валялся тут же, у стены, с коей и началось возгорание. Трава, на которой они лежали, была влажной и больше дымила, чем горела. Только поэтому они были ещё живы. Но огонь перекрыл проход и выбраться возможности не было.       - Петька! - прохрипел он, расталкивая крепко спящего мальчишку, но тот не отзывался, - Вставай! Ну же! - бросив попытки к пробуждению, он, вспомнив, что где-то рядом с ними была бочка, бросился в угол.       Вслепую нащупав края емкости, он с радостью понял, что она почти полная. Ему пришлось навалиться всем своим небольшим весом, чтобы опрокинуть её.       Чёрная, холодная вода радостно побежала по земляному полу сарая, прокладывая дорогу вперёд, к выходу. Нужно поторопиться.       Петька, наконец, очнулся. С трудом придя в себя от дыма, он поднялся и, едва передвигая ноги, поплёлся за Сашей, что нервно тянул его за руку.       Когда они наконец оказались на воздухе, то долго кашляли, пытаясь прочистить лёгкие и отдышаться.       Обернувшись на горящий сарай и поднимавшийся над ним чёрный дым, они услышали в отдалении испуганные крики. Нельзя попасться, иначе масштаб наказания вообразить себе будет сложно.       - Быстрее! - подгоняя друг друга, они добрались до знакомой беседки в скоплении сиреневых кустов на холме и, загнанно дыша, дрожа от пережитого испуга, в растерянности уставились друг на друга.       Однако, не успел ни один из них подумать о чём-то и смутиться, как в отдалении раздался голос:       - Саша, - дёрнувшись, он крутанул головой в сторону звука и с ужасом обнаружил идущую к ним по дорожке хозяйку дома.       - Тётя Анна... - хрипнул Сашка, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Теперь им точно конец. Она расскажет его матери, а та изобретёт для него такое наказание, которому не будет ни конца, ни края.       - Что это ты такой чумазый? Идём - негоже дворянскому сыну бегать с лицом трубочиста, - оглянувшись на Петьку, от испуга совсем спавшего с лица, он бросил:       - Подожди меня здесь, - после чего покорно ушёл с Анной Дмитриевной.

***

      Некоторое время они шли молча. Саша, едва передвигая ноги, ждал, когда же последует первый крик. Наталья Дмитриевна всегда начинала воспитательный процесс с пронзительной трели. Того же он ждал и от тёти.       Однако, Анна Дмитриевна молчала, неспешно ступая по белокаменной дорожке и ведя его в направлении дома. Но, буквально через минуту, она вдруг резко свернула в сторону, и теперь они двигались куда-то в тёмные недра сада.       - Тётя... куда мы идём? - решился всё же спросить Саша. Горло всё ещё першило после дыма, а нос, казалось, был забит гарью до краёв.       - Во флигель, - коротко ответила она, и Орлов смолк, не осмеливаясь спрашивать, зачем. Но Анна первой нарушила возобновившуюся было тишину:       - Что ты делал в сарае?       - А... я... - он замялся, - Мы... Там много инструментов, и мы...       - Прежде чем соврёшь, подумай хорошенько.       - Да я не... - он сник, поняв, что его уже разоблачили, и признался: - Я взял в библиотеке книжку и мы читали.       - Книгу? - Платова остановилась и удивлённо обернулась к нему, - И всё?       - Да, - в горле от волнения пересохло, - Не уследили за огнём. Простите... - она вновь отвернулась, о чём-то раздумывая.       - Что ж... - пробормотала она, - Уже не важно. Думаю, ты сам понимаешь, что поступил глупо. Вы сожгли мой сарай и чуть не сгорели сами. Подумай о том, какой опасности ты подверг своего друга, и на какое страдание обрёк бы всех нас, не успей ты выбраться наружу, - слушая её спокойный, но напряжённый и холодный тон, он внутренне сжимался всё сильнее. Но не от страха уже - от стыда, - Больше я эту тему поднимать не намерена, Александр. Учись думать сам. А коли поленишься - так получишь по заслугам. И станешь получать до тех пор, пока не усвоишь урок, ибо Господь видит всё.       - Да... тётя, - они наконец достигли флигеля, раскинувшегося на восточном краю территории владений. Зазвенев ключами, Анна Дмитриевна отворила дверь и вошла внутрь со словами:       - Иди и умойся, батюшка. Мать не должна видеть тебя таким.       Подойдя к печи, он снял со стены медный таз и, подставив ладони горстью, позволил тёте налить в них воды из чугунного чайника, после чего принялся умываться, дивясь тому, сколько грязи с него сходит. Промыв нос и рот, он почувствовал, как унялось саднящее горло и стало легче дышать.       - Тётя Анна, - княгиня, до сего момента наполнявшая рукомойник водой из ведра, вопросительно хмыкнула, - Вы не расскажете маменьке обо мне?       - ... А ты бы хотел, чтобы она узнала? - после недолгого молчания спросила она.       - Разумеется, нет! Она станет сильно волноваться. А я... не хочу, чтобы так.       Она улыбнулась:       - Я не скажу, Саша. Но ты должен быть осторожней. Всегда думай о том, какое продолжение могут иметь твои поступки. Не причиняй никому боли без крайней на то нужды.       - Хорошо.       Когда он воротился к беседке, Петька тут же кинулся к нему. Было видно, что он переживал всё это время, не наказали ли Сашу за случившееся. И не ждёт ли наказание и его тоже.       Успокоив мальчика, Саша отвёл его на другой конец сада, где, как он знал, к столбу был приколочен рукомойник - наполовину полный после недавнего дождя. Из-за всей случившейся истории Петрушка был грязен, как чёрт: белая рубашечка, старательно отглаженная для похода в господский дом, замарана землёй и травой (Саша ускорил шаг, ощутив, как быстро забилось его сердце), а белое лицо перепачкано копотью.       Глядя, как тот умывается, Александр, опершись плечом рядом о столб, не мог отделаться от острого, мучительного чувства. Всё казалось ему неправильным в собственном поведении: и кража книги, и привлечение к сему событию Петьки, и то, что последовало после... - дыхание вновь перехватило, и Саша, вспоминая, неосознанно коснулся рукою своих уст. Ему было трудно понять, что произошло, и отчего его терзает такое противоречивое чувство приятности и вины. Сейчас ему хотелось быть нежным с Петькой - как будто он был обязан ему чем-то важным.       Тот наконец окончил умываться, и Саша, достав из кармана платок, подозвал его к себе.       - Хозяин... позвольте я сам... - запротестовал было тот, но Саша, не слушая, принялся вытирать мокрые, порозовевшие от холодной воды щёки. Ему хотелось касаться Петьки, заботиться о нём и баловать его, как маленького брата или четвероногого любимца. Смесь нежности и благодарности - вот что он чувствовал в тот момент, стирая платком остатки грязи с гладкого ребяческого лица, чья детская непосредственность будила в нём желание защитить этого мальчика, и в чём он сегодня, очевидно, потерпел сокрушительное поражение.       - Вот так... - он обхватил голову товарища руками и придирчиво оглядел его, - Теперь никто ничего не заметит. А про рубашку скажем, что нечаянно скатились с холма. Трава сейчас мокрая - поскользнуться ничего не стоит, верно же?       - Д-да... - Петрушка, глядя на него, внезапно залился краскою до ушей и опустил взгляд. Саша не выдержал и притянул его к себе, крепко стиснув в объятиях:       - Прости меня, Петруша. Должно быть, ты изрядно испугался. Это я виноват.       - Ничего, - прошептал тот и осторожно высвободился из его рук: - Ведь всё окончилось.       - Верно.       Саша не знал, чего ждать от их дальнейших сношений с Петькой. Ни один из них не заводил речи о том, что случилось в сарае. Саша не знал, считать это хорошим или же плохим, но не раз ловил себя на мысли, что хочет вновь обнять и приласкать своего любимца. Но, отчего-то, не решался. То ли в поведении Петьки что-то неуловимо переменилось, из-за чего он более не осмеливался подступиться к нему, то ли в нём самом произошли неведомые для него изменения... Но пропасть безмолвия ширилась с каждым днём.       И вот, в одно прекрасное утро, Петруша пропал. Словно его и не было.       Проискав весь день, Сашка чуть с ума не сошёл от беспокойства. А впоследствии узнал от конюха, что сын внезапно попросился у того к родичам в Ярославль.       - «Грит: «Здесь мне, батько, делать больше нечего, - развёл руками мужик, подтянув поудобней седло на плече, - Хочу, грит, к дядьке в Ярославль, к евонному барину в конюхи наняться!» А уж на кой ему так далече, не сказал. А я думаю - пускай мальчонко съездит, хоть мир какой-никакой, а посмотрит. Брат давно его к себе звал - он парнишка толковый. А там, глядишь, и невесту себе сыщет...» - Сашка на тот момент ничего не ответил на это - не смог. Только кивнул со стеклянными глазами и ушёл. Он понял, почему.

***

      Чара появилась в их доме спустя три месяца. В один из сентябрьских дождливых вечеров, отец, войдя в дом, вынул из-под блестящего от влаги плаща маленький белый комочек. Саша до сих пор помнил то, какой странной и смешной поначалу показалась ему вытянутая мордашка с удивлёнными глазками-пуговками.       Впервые взяв Чару в руки, он понял, что эта собака будет его. Так и случилось: щенок бегал за Сашей как приклеенный. В итоге, Григорий Илларионович бросил попытки приручить животное к себе, и, махнув рукой, оставил борзую сыну.       С появлением собаки чувство одиночества немного ушло, но острое ощущение предательства от безмолвного ухода Петруши так и осталось, со временем мало-помалу ослабевая и притупляясь; однако, так до конца и не умерло.

___________

      - Саша, что же ты не ешь? Бери пироги, пока горячие, - Анна Дмитриевна, глянув на его замерший взор, заботливо подвинула к нему блюдо. Спохватившись, он улыбнулся, взял пирожок и пригубил чаю.

***

      После завтрака они с Мишкой спустились в сад - Платов хотел покурить и, судя по его смущённому, озадаченному лицу, сказать ему нечто важное. Александр опасливо поёжился - меньше всего на свете он хотел бы сейчас решать насущные вопросы. Однако, деваться было некуда, и он направился следом за приятелем, бездумно считая знакомые булыжники у себя под ногами.       Казалось, вся эта невесёлая история произошла с ним лишь вчера: беседка, окружённая сиреневыми кустами - всё та же. Только дерево чуть рассохлось от непогоды.       Проведя ладонью по сладко пахнущей поверхности скамьи, Саша сел, вяло щурясь на солнце и слушая пересвистывание малиновок и воробьёв.       - Говорил я давеча с княжной Голицыной... - начал было Платов, но Сашка его прервал:       - Хватит, Миша. Мне нужен друг, а не сводня.       - Да обожди ты! - цыкнул на него тот, - Я не о том вовсе... Ольга отказалась от намеренья вступить с тобою в брак ещё тем вечером. Да и после того, что ты сказал тогда вряд ли ей бы позволили, даже если б она и захотела... - он тяжко вздохнул, словно бы весь этот разговор был для него невероятно сложен: - Она пришла к тебе, сбежав из-под надзора, чтобы поговорить... как с человеком... Так почему ты...       - Ты что - позвал меня, чтобы вновь обвинить в бессердечии? - не выдержал Орлов, заводясь. Он подозревал, что Мишка выцарапал его из дому не просто так, но до последнего надеялся...       - Да нет же! - вымученно вздохнул Платов и, яростно округлив глаза, в отчаянии всплеснул руками: - Я лишь пытаюсь понять, что с тобой творится! Ведь ты с весны сам не свой стал! И Оля... она же твой друг! Также, как и я! Иль забыл, как бегал за ней хвостом всюду?! Что за бес в тебя вселился?!       - Нет никакого беса! - раздражённо ответил Сашка, - Всё дело в том, и только в том, что детство закончилось! Я более не могу видеть её, не накладывая на себя обязательств, также, как и она перестала быть только лишь моим другом - я вижу это по её глазам всякий раз, как остаюсь с нею один на один! И ты прекрасно знаешь, почему мне это не нравится.       - Неужели... - Мишка устало потёр глаза и развёл руками, - ...тебя настолько привлекают мужчины, что ты готов послать к чёрту собственную жизнь? Благополучие, почёт... благословение родителей, в конце-то концов?! Я не понимаю...       - Ты легко поймёшь меня, Миша... - Саша оперся локтем о стол и чуть склонился к нему, - ...если представишь, что тебе никогда не позволят жениться на Оленьке и решат, что в жизни положен тебе только мужчина.       - Я не могу себе этого представить, - начал отнекиваться Михаил, - Это абсурд!       - Вот именно, Миша. Это абсурд, - Саша выпрямился, - Я также, как и ты, не могу смириться с такой судьбою. И Оля... я действительно ей не пара. Я только лишь порчу всё.       - Да с чего ты взял? - Мишка схватил его за плечи и легонько встряхнул, словно бы желая привести в чувство, - Кто тебе вбил в голову эту чушь?! Гилберт твой?!       - Гилберт тут не при чём, - Саша наполовину раздражённо, наполовину взволнованно стряхнул с себя руки Платова и, поёжившись, словно от сквозняка, пробормотал: - Его я вообще, как оказалось, не знал вовсе.       - То есть? - непонимающе нахмурился Мишка. Но Саша лишь покачал головой:       - Не хочу это обсуждать. Тяжко мне, Мишка. Порою так тяжко, что умереть охота.       - Расскажи.       - Не могу.       - Да почему?! - но тот молчал. Наконец, Михаилу надоело ждать:       - Он обидел тебя, да? Скажи, если обидел - я шею ему сверну!..       - Не нужно. Такого он пока не заслужил, - нервно отмахнулся Сашка, - Просто я сам виноват - навыдумывал себе сверх меры... намечтал. А там совсем другое было... И вот что теперь делать со всем этим - как есть не ведаю...       - Ладно... - вздохнул Мишка и хлопнул себя по бёдрам, словно бы ставя в нелёгком разговоре точку, - Давай-ка сделаем так: поедем в Петербург и погуляем хорошенько, от души! А там подумаешь и решишь - говорить мне о том, что у тебя стряслось али нет. Сдаётся мне, слишком уж давно ты людей нормальных не видал - так и с ума сойти недолго, не то что о смерти начать мечтать! Так что обожди с полчаса - я карету прикажу заложить, да помчим! Сил нет глядеть на твою кислую физиономию! - и, с этими словами, умчался. Саша же, невесело хмыкнув, поднялся со скамьи и вышел из-под деревянного навеса. Всё в этом саду напоминало ему о днях, когда он знать не знал о смертном том стыде, что теперь навеки суждено ему похоронить в своём сердце: и дорожки, по которым он бегал с малолетства, играя в салки с Мишкой; и многочисленные деревья, исследованные ими вдоль и поперёк; и злополучный рукомойник на столбе - всё также полный воды... Когда он сошёл с пути истинного? Неужели в ту ночь?..       Однако, помусолив эту мысль, отмёл её.       «Если я всегда был таким, то отчего должен быть грешен? - скрестив руки на груди, он хмуро глядел на рукомойник, - Раз я всегда был другим, то, стало быть, на то был промысел Божий. А раз так, то терзаться чувством вины бессмысленно. Но, Петруша... был ли он таким же, как и я? И не потому ли он ушёл, что решил, будто бы нет у нас ничего общего, и все мои действия с ним - лишь барский каприз? Может ли быть так, что он... испугался? Как я когда-то, в первые дни с Гилбертом...» - и, вопреки всем его выводам чувство вины подступило ещё сильнее - за то, что не решился тогда поговорить с Петькой, за то, что позволил всему завершиться тишиной, что до сих пор при воспоминании о ней отдавала чувством обиды и горечью несбывшихся, затаённых желаний. Вот только, чью обиду он сейчас чувствовал - свою или его?       Уединение нарушил топот вернувшегося приятеля. Мишка, по случаю вылазки в столицу, облачился в гусарскую униформу, и теперь выглядел непривычно взросло и до комичного франтовато. Губы Александра невольно исказила глуповатая усмешка.       - Чего скалишься? Рад меня видеть? - хмыкнул Михаил и, обняв его за плечи, потянул к воротам, - Идём, ваше величество, карета подана-с!

***

      В Петербург они прибыли к вечеру.       Хотя далеко и не первое, но после ропшинской глуши впечатление от большого города было сильное и приятное. Громадные дома, перспектива Невского, его беззвучная мостовая, тысячи зеркальных окон, экипажи, толпа... Затерянный Сашка ехал в карете, и какое-то сильное чувство охватывало его. Сырой запах сосны и смолы, смешанный с томным, дождевым ароматом лета; небо в влажных разорванных тучах и в них солнце, полосами освещающее и улицы, и громадные дома; свет и тени этого солнца и эта движущаяся толпа... Будто пробудившись, Сашка радостно всматривался и думал: вот где жизнь бьет ключом, кипит! И ему хотелось поскорей броситься в водоворот этой жизни. Радовала и мысль, что он на некоторое время совершенно самостоятельный человек: когда хочет обедает, когда хочет и куда хочет идет - сам себе полный хозяин. Не Мишка же ему указкой будет, в самом-то деле!       Однако постепенно, рядом с этим чувством радости, стало закрадываться и другое. Орлова начинало тревожить сознание своей отчужденности ото всей этой жизни, сознание своего одиночества - несмотря на дружеское плечо рядом. Казалось, это чувство невозможно было заполнить чем-либо - словно бы он уже пришёл с ним на этот свет. Люди идут, едут, спешат куда-то, - одному ему некуда спешить, нечего делать.       Они отправились прямо на Выборгскую, искать себе жилище.       - Ну, вот и отлично, - подытожил Мишка в первой же квартире, в третьем этаже, услыхав объявленную цену - восемь рублей. - Вам сразу за всё? - обратился он к маленькой, чистенькой старушке, квартирной хозяйке, в черном платье и пышном чепчике.       - Да, конечно, если вам понравились комнаты.       Комнаты понравились.       Из маленькой, светлой, продолговатой передней, прямо против входных дверей и располагались их апартаменты. Окнами они выходили на восток, и так как перед домом был пустырь, то из окна открывался далекий вид на Неву и на город.       Небольшая квартирка была светла, а желтенькие обои прибавляли, казалось, еще больше света. Незатейливая обстановка: две спальни, комод, письменный стол и старенький, но вполне удобный диван в гостиной - не блистала роскошью, но все было достаточно чисто, достаточно уютно. Дольше пары дней здесь они не планировали задерживаться.       - Ну, а теперь - в «нескучный»! - когда на город спустились лиловые сумерки, задорно подмигнул Мишка.

***

      Ресторан располагался неподалёку от центра, близ Загородного проспекта и «Пяти углов». Запрятанный в уютной тени, он радовал глаз яркой вывеской, на белом с красным полотне которой чёрными, витыми буквами значилось: «Pierrot Fou».       - Проходи, дружище, - подталкивая ладонью в спину замешкавшегося на пороге Сашу, вещал Мишка, - Клянусь - это лучшее место, где мне доводилось бывать! Спасибо товарищу по школе! - он тут завсегдатай. Это, конечно, не самый шикарный вертеп, но тут уж точно веселее, чем в опере...       Юношей встретил тонущий в тёплом, охряном почти до удушья свете ламп зал, заполненный посетителями до краёв. Мужчины и женщины разных сословий - в основном среднего класса, - сидели за крытыми белыми скатертями столиками и слушали доносящуюся с небольшой сцены томную шансонетку. Женщина - красивая и элегантная, в умопомрачительной шляпе с перьями и столь же шокирующем декольте, изящно опираясь рукою на спинку стула, мурлыкала что-то по-французски, и её пенье, разносясь по залу, отражалось от огромных зеркал на киноварных стенах кафешантана. Гул негромких бесед и смеха, запах табачного дыма, алкогольных паров и горячих кушаний щекотал чувства, вызывая в Орлове смешанное желание одновременно уйти и остаться.       - Так вот значит, как ты учился? - насмешливо хмыкнул Сашка, на что Платов подмигнул ему и парировал:       - Одно другому не мешает, mon ami. Идём, найдём столик - сегодня не протолкнуться! - спустя пару минут подскочивший официант сыскал им место у противоположной от сцены стены, в самом тёмном и душном углу. Мишка всё возмущался, дескать - куда это годится?! Вопиющее неуважение - сажать господ на галёрке! А Саша втихомолку лишь порадовался тому, что может остаться незамеченным и просто понаблюдать за происходящим - в этом месте с непривычки он чувствовал себя странно и неуютно. Он никогда ранее не бывал в подобных заведениях: его семья и помыслить бы не смогла о столь низкопробном времяпрепровождении. Хотя, в отношении отца Александр не был столь уверен.       «Как и Мишка, батюшка наверняка кутил в юности с сослуживцами напропалую - а как же иначе? что ж это тогда за юность?!» - с прояснившимся сердцем подумал он и в порыве любопытства зашарил взглядом по залу. Публика тут собралась самая разнообразная: и богатые купцы, и купеческие сынки, прожигающие жизнь; и наезжавшие нередко в город окрестные помещики; и офицеры разного рода оружия; и студенты «белоподкладочники», и чиновники разных рангов… Деньги, шампанское, вина лились рекой, шансонетка на сцене испускала трели всё более пронзительные, а вакханка на гобелене за её спиной, казалось, плыла в мареве поднимающегося трубочного и сигарного дыма.       Они с Мишкой распили пару бутылок «вдовы Клико», и Саша, чувствуя, как кружится голова во блаженном хмелю, посмеиваясь, слушал байки друга о том, как тот с многочисленными приятелями по школе время от времени творили всякое непотребство.       - «И вот, значится, приходим мы поутру в комнатку Бодлевского... - вещал, давясь пахитоской, разрумянившийся от веселья и вина Платов, - ...а там Варенька-Зверь из вчерашнего вертепа скачет от кровати к стулу и обратно - маскарад свой в порядок приводит. Злющая, аж пар из ушей валит! А Бодлевский сидит на ложе - и, пень-пнём, причитает непрерывно, будто плакальщица: «Да как же это, а?! Да что ж я Кате-то скажу?!» Этот дурак пуще девы невинной пёкся о собственной добродетели, и что же? - после первой же бутылки пустился во все тяжкие! Вот тебе и тихоня, гляди-ка... лучший студент, между прочим! Видеть надобно, как мы Вареньку протаскивали наружу, чтоб никто из старших не засёк. Иначе ходить бы господину Бодлевскому и всем нам в кровавую полосочку после таких-то ночных подвигов! Глядишь, может и тебя красные чулочки-то расшевелят?»       - «Ну, разве что ты их натянешь, mon cher», - нежно ответствовал Сашка и, видя шокированное выражение лица Платова, заходился в гомерическом хохоте. Тем временем, время достигло полуночи и юноши подскочили на своих стульях, поскольку из дальних комнат внезапно раздался оглушительный визг и смех. Оркестр на балконе встрепенулся и заиграл крайне бодрую и жизнеутверждающую музыку. На свободное место перед сценой выбежала громогласная толпа девиц в ярких юбках с массой оборок, и как давай скакать, да кружиться - только шляпки подпрыгивали на высоких причёсках! Высоко задирая ноги в красных чулках, они бесстыдно демонстрировали зрителям бельё - белоснежные как снег кружевные панталоны. Повизгивая в вакхическом исступлении, танцовщицы с размаху падали в шпагат, вскакивали и снова падали, вызывая тем бурю аплодисментов у женской половины аудитории, после чего дразняще выставляли на всеобщее обозрение пухлый зад в оборках - тут уж мужская половина публики начинала неистовствовать.       Когда Сашке наконец удалось подобрать челюсть с паркета, он обнаружил, что некоторые представители сильного пола были шокированы не меньше его - у сидящего неподалёку господина в парадном фраке из глаза выпал монокль, но он этого даже не заметил, а справа кто-то поперхнулся глотком шампанского и отчаянно закашлялся, тем не менее не прекращая яростно аплодировать дивам, которые дружно кружились на одной ноге, вытянув вперёд вторую. Это было потрясающе - танец распалял любопытство и разжигал азарт, подобный тому, что испытывают в стремительном массовом хороводе - тебя вот-вот затопчут, но ты готов умереть, лишь бы это кружение и всепоглощающий восторг не прекращались. Сидящий рядом Мишка торжествовал - наконец-то его друг чем-то ошарашен и заинтригован до такой степени, что с бледного лица пропало меланхолическое выражение!       - Канкан - это нонсенс! Сейчас в Париже повсеместно его танцуют! - перекрикивая восторженное улюлюканье публики, сообщил он хлопавшему в ладоши Саше, - Когда увидел впервые, я чуть с ума не сошёл! Думал, дамы напились до бешенства. Ан нет - innovation!       - Ну и ну... - только и протянул Сашка, - А справа-то девка как скачет! Уму непостижимо...       - А давай-ка украдём её на вечер, а? - придвинувшись, азартно шепнул ему Мишка, - Ту, что справа? - Саша вновь посмотрел на стройную темноволосую девушку со множеством мушек на напудренном лице, что только что завершила финальный кульбит, пройдясь колесом. Веки танцовщицы венчали пушистые длинные ресницы, делавшие её похожей на диковинную райскую птицу. Она была дико хороша, и вместе с тем поразительно, чудовищно вульгарна.       - Зачем?       - Только ты мог задать такой глупый вопрос! - закатил глаза Михаил и решительно двинулся к сцене.       - Куд... Стой! Нет!!! - только и успел прошипеть ему вслед Сашка, но было поздно - Платов уже подскочил к тяжело дышащей девице и, что-то сказав ей, галантно протянул руку. К изумлению Александра, та тут же согласилась и, стуча каблучками, грациозно заскользила в сторону их столика.       - Потаскун... - раздосадованно фыркнул Сашка, заглушая недовольство шампанским и затравленно сверкая глазами в сторону приближающейся парочки. Мишка был в своём репертуаре: охоч к женскому полу до скрипа в зубах. Впрочем, дамы не особо противились - Платов умел брать гусарским блеском в сочетании с аристократической обходительностью.       - Вот-с, прекрасная étoile, знакомьтесь - мой друг Александр Орлов, - «звезда», окинув Сашу кокетливым взглядом, милостиво улыбнулась и пропела высоким, приятным голосом:       - Ravi de vous rencontrer, мсье Орлов. Я - Софи.       - Очарован, - буркнул Саша с вежливой улыбкой, после чего кинул уничтожающий взгляд на пускающего слюни Платова, но, поняв, что тот уже ничего не замечает, со вздохом покорился судьбе.       Стрелки часов уже зашкалили за час пополуночи, а их компания всё не расходилась. Понемногу, Саше удалось расслабиться. Софи хоть и не была в достаточной мере сдержана и образована, но обладала лёгким и приятным нравом, умела остроумно шутить и поддерживать ни к чему не обязывающую, лёгкую беседу. И хотя она умело тянула из них деньги, ненавязчиво вынуждая заказывать всё больше и больше шампанского и блюд, Саша заметно потеплел по отношению к ней и уже смеялся вместе с Мишкой над её незатейливыми анекдотами, шутил сам и позволил ей сесть рядом и дотронуться до своей руки.       Когда же время перевалило за два часа, Софи, о чём-то пошептавшись с Платовым, внезапно встала и с лукавой улыбкой обратилась к Саше:       - О, Alex, я вижу, вы немного не рассчитали с вином! Но, не беда - уже поздно, позвольте я провожу вас наверх. У нас прекрасные комнаты! Поспите, а после вы и ваш друг вернётесь домой.       - Да... - только и нашёл в себе сил выдохнуть Саша, после чего, слегка покачиваясь, подал руку Софи и они втроём поднялись наверх.       Гостевые помещения оказались и впрямь не дурны и представляли собой нечто похожее на среднестатистическую гостиницу: розоватые обои в вензелях, кровать на двоих и ансамбль из деревянного стола и трёх стульев - для трапезы и письменных дел.       Михаил, чему-то посмеиваясь, пожелал ему «сладких снов» и вальяжно удалился в указанную ему комнату. А Софи, мягко улыбнувшись, за руку потянула Сашу в соседнюю.       - Благодарю вас, Софи, доброй ночи, - зайдя в покои, попрощался он. Но она отчего-то не торопилась уходить. На аккуратном личике появилось лёгкое замешательство, однако, быстро сменившееся непонятной ему приторной лаской, после чего она тихо прошептала:       - Я надеялась побеседовать с вами ещё немного, Alex... Вы сегодня были куда молчаливее вашего друга, но столь галантны, что... ах, какое это редкое сочетание! Быть может, я могла бы сделать для вас что-то ещё?.. - после чего нежно провела ладонями вверх по лацканам сюртука и придвинулась чуть ближе - так, что он ощутил исходящий от неё аромат вина, шоколада и душной мускусной парфюмерии. Коснулась его губ.       Сквозь хмельной угар Саша почувствовал, как его сердце ускоряет бег. Ладони вспотели, мгновенно делаясь холодными и липкими. Дыхание сбилось. Софи, приняв его реакцию за согласие, тут же проворно обвила руками шею и прижалась к окаменевшим губам долгим, пылким лобзанием. Озадаченная его бездействием, она промурлыкала, поглаживая его по щекам и покрывая их сладкими, игривыми поцелуями:       - Ах, милый мой, да что же... вы весь дрожите, mon bien... какой скромник! Ваш друг подсказал мне, что вы пока что не опытны с женщинами... Ну что за испуганный взгляд, chère? Не бойся, глупышка, ты правильно сделал, что выбрал меня. Обещаю, ты не пожалеешь...       Сердце громыхало уже не в груди, а где-то в ушах, и каждый его оглушительный удар, казалось, заставлял его задыхаться лишь сильнее в наползающем, точно подступающая чёрная вода, ледяном безумии. Сделав над собой усилие, он сделал шаг назад, в сторону двери.       - Что такое? В чём дело? - Софи, отвлекшись от щебетания, вопросительно посмотрела на него, - Alex... - он не издал ни звука, тихо трясясь от озноба и обливаясь потом. Ужас сковывал изнутри - даже глаза отказывались подчиняться: взгляд остекленел. Голос Софи слышался ему громче с каждой секундой, вторя панике его собственного сердца:       - Alex! Alex, что с вами?! - её лицо исказилось в отвратительной, страшной гримасе, а когтистые, будто у гарпии пальцы, сомкнулись на его плечах, тряся его и разрывая кожу до костей... - ALEX! ALEX!!!

***

      Он понял, что стоит на тротуаре, под фонарём. Ночной холодный ветер пробрался под одежду и отрезвил его. Он не понимал, где находится - лишь зубы стучали от озноба и растерянности. После он осознал, что плачет и вытер лицо рукавом. Потом пришёл страх.       Он двинулся вдоль дороги, стараясь не смотреть на снующих то тут, то там подозрительных личностей. По большей части это были бродяги в лохмотьях и припозднившиеся рабочие в подпитии из ближайших трактиров.       - Господин, купите часы! - вдруг подскочил к нему непонятно что делавший на улице в такой час коробейник, - Глядить-ка - золотые, с анжурной кромкою - настоящее сокровище! Ни дать ни взять - швейцарское качество! Вы, сразу видно, человек благородный, вашего пошибу-то вещичка! Уступлю за триста, по доброте душевной - нечасто видишь в наших краях лица столь приятные! - шарахнувшись от громогласного торговца, Сашка ускорил шаг и, не оборачиваясь на оклики, пошёл прочь, по направлению к «Пяти углам». Однако, не успел он пройти и десятка метров, как его кокетливо окликнула некая грязная, весьма потасканного вида женщина. Делая непристойные жесты, она визгливо звала его до тех пор, пока он не побежал. На перекрёстке он врезался в какого-то громадного детину в потрёпанной куртке и уже приготовился, что его сейчас будут бить за неосторожность, как вдруг...       - Эй, брат! Ну ты чего на своих-то кидаешься? - Сашка почувствовал, как его сгребли за плечи и, повернув голову, обнаружил, что нахал, предотвративший смертоубийство - худой бледный мужчина в плаще, похожий на пропитого Христа и неожиданно прилично одетый среди всех деклассированных элементов, повстречавшихся ему ранее. Если бы не развязно-лукавое выражение на небритом лице, его можно было бы принять за подгулявшего представителя среднего класса. А так, неблагополучная жизнь оставила и на нём свой отпечаток: это просматривалось по острому взгляду небольших тёмных глазок, ранним морщинам, землистому цвету лица и неприятной манере улыбаться: не улыбка - оскал, сразу же наводящий на мысли, что этот тип не из тех, кому можно доверять. Но сейчас Саше выбирать не приходилось.       - На этой гамле не написано, что он свой! - прорычал детина, но руки разжал, - Пусть сперва зеньки свои в граблюхи возьмёт и зеть вон сквозь звенья! Выглядит как каплюжник на выгуле аль барчук.       - Сам ты каплюжник яманный! - недовольно фыркнул собеседник и подтянул Сашку поближе, - Ты приглядись - он же совсем ещё зелёный! Эт-ж мой паря, и не абы какой - начистоту по музыке ходит! Шмелей только так выначивает! Тебе о таком мечтать, лобастый! Потому и барчук с виду! А? Хорош? Ни в жизнь ведь не заподозришь! Всем хороводом одевали!       - Хм... ды-а... - нехотя подтвердил громила, разглядывая опешившего Сашу, как букашку под лупою, - Барчук как есть. Чой-то я не помню его в вашем хороводе-то?       - Во, то-то же! - весело подхватил незнакомец, - Потому как новенький - буквально мухорт вчерашний. Ну, ничего, ещё пообтешется! Бывай, Миклуша! Пропустим как-нибудь по стаканчику? С меня хрястанье!       - Принято, - громила наконец подобрел в лице и затопал прочь. Сашка с облегченьем выдохнул.       - Ну что, господин, вы в порядке? - снимая руку с его плеча, осведомился незнакомец, после чего отступил на шаг и пытливо засверлил его блестящим, пристальным взглядом.       - Д-да... - Сашка не сразу отошёл от замешательства - слишком уж быстро разворачивались события для его одурманенного вином разума, - Благодарю за помощь, мне пора...       - Постойте-ка, - незнакомец удержал его за локоть, - Могу я узнать, что побудило вас в такой час оказаться здесь? Человеку вашего класса опасно ходить в одиночку.       - Я... в кафешантане... с другом, - ответил Александр, желая лишь одного - как можно скорее оказаться в квартире на Выборгской и лечь спать. Тип в плаще вызывал в нём смешанные чувства - с одной стороны, сейчас он вёл себя почтительно и здраво, а с другой - человеку, способному менять личины по щелчку пальцев хотелось верить меньше всего на свете.       - Вы, должно быть, опасаетесь, что я из числа мазуриков, с которыми вам довелось только что столкнуться? - мужчина ухмыльнулся и покачал головой: - Э, нет, барин. По мне так сразу и не скажешь, но я из полиции - тайком слежу, чтоб энта братия совсем уж не распоясывалась. Мир, он для всех сделан, ваш-благородье, как ни крути: всегда будут воры, и всегда будут честные люди... Вот как вы. Спорю, вы в жизни своей чужого не взяли! - он расплылся в залихватской, дружелюбной ухмылке, невольно заставив Сашку хмыкнуть в ответ:       - Что ж, тогда вы проиграли спор, - ответил Орлов, - И я не без греха.       Мужчина на это сокрушённо зацокал языком, но улыбаться не перестал:       - Я не ханжа. Тем более сегодня - не лучший день у меня выдался. Вот, шёл в трактир, пропустить стаканчик... Быть может, вы бы составили мне компанию? Знаю я одно хорошее местечко!       - Нет... уже поздно, и я бы не хотел... - начал было Сашка, но новый знакомый оказался весьма настойчив:       - Ну же, окажите мне ответную услугу - будьте вы человеком! - простонал он, - Признаться по правде, сегодня мне как никогда требовался друг - и тут вы! Провиде́ние - ей-богу! Всего на час, молю! Я не задержу вас боле. Я так давно не говорил с честным лицом с глазу на глаз! А после найдём вам извозчика и вы отчалите обратно, в свой блистательный мир, и забудете меня, как страшный сон. Ну что, по рукам?       В итоге, нехотя, он согласился.

***

      Трактир расположился тут же - за углом. Небольшое одноэтажное зданьице с просевшими от времени в землю оштукатуренными стенами и вывеской «Растерация», на которой хаотично громоздились изображения биллиарда, рыбы и фруктов. Трактирчик напоминал подбеленную и подрумяненную старуху, изо всех сил молодящуюся вопреки согбенному стану.       - Прошу, ваш-благородье, - махнув рукою, мужчина, которого, как выяснил Саша по дороге, звали Фёдор, скользнул в низенькую дверцу. Орлов, неловко клюнувшись с пьяну носом в косяк, протиснулся следом.       Ночная оргия в трактире находилась уже в полном своём разливе. Большую часть посетителей составляли собою мазурики, покончившие к этому заповедному часу свои счёты. Грязь повсюду стояла несусветная, и Саша, сев на предложенный Фёдором стул, старался ни в коей мере не дотрагиваться до липкой от пролитого пива да подливки столешницы. Фёдора, впрочем, обстановка нисколько не смущала.       Взяв графин и пару рюмок, он вернулся к компаньону, но, заслышав об его нежелании пить, насупился и, пожав плечами, вновь отошёл к буфетчику за стойку, после чего вернулся со стаканом минеральной воды, глядя в белесую гладь которой, Саша засомневался, можно ли это в себя вливать.       - Не брезгуйте, барин. Она целебная, посему и мутная, с душком, - обрушиваясь напротив, успокоил его мужчина, - Пятигорская, не абы что! - Саше, никогда не бывавшему на водах, это ни о чём не сказало, однако, запах от питья и впрямь шёл специфический.       Разговор с новым знакомым стался для него смутным в своём предмете: несмотря на совершенно неинтересные, отвлечённые темы «ни о чём», он отчего-то не мог перестать слушать болтовню Фёдора. Прихлёбывая из стакана, он слушал о его бытии в полиции, как он попал в воровскую среду, о какой-то Катерине, о булочнике с Невского, ещё бог весть о чём... Постепенно, голос Фёдора потонул для него в странном, беспричинном блаженстве. Тело согрелось и разомлело, чувствуя мягкие приливы озноба, кои приходилось ощущать ему ранее лишь в минуты любовной близости.       Не понимая, что с ним происходит, Саша пробормотал:       - Мне... нужно идти.       - В чём дело? - спросили его, но он лишь закрыл покрасневшее лицо руками и с силой провёл по нему ладонями. Ему было хорошо, но он более не желал здесь оставаться.       - Э... сдаётся мне, кому-то пора баиньки! - сообщил ему голос Фёдора, в котором вновь появились развязные, лукавые нотки. Саша закрыл глаза, потому что перед взором всё расплылось.       Кажется, его куда-то вели... Кажется, карманы обшаривали чьи-то руки... Звон монет, тихий смех и непонятные ему слова.       «Теперь мы будем часто видеться, благородье... - услышал он сквозь дурман совсем близко от уха хриплый шёпот Фёдора, - Через пару дней прибежишь, как ошпаренный...» - руку с внутренней стороны пронзила боль и Саша, охнув, дёрнулся, после чего раздался шум. Фёдор рядом вздрогнул и выпустил запястье.       Чьи-то голоса... Смутно знакомые... или...       «Не важно... - подумал он, плавая в тёплых водах душной неги, - Не хочу просыпаться... Никогда...»       Кто-то схватил его за плечи и потряс, но он не открыл глаза. Ничто не могло отнять у него этот покой, который он наконец-то обрёл спустя мучительно долгие дни. Ни спорящие о чём-то голоса... ни оглушительный звук выстрела... ни мокрый холод... Ни запахи, среди которых он уловил один приятный. Отчего-то он крепко приковал к себе его внимание. Он вспомнил аромат той книги, что они с Петькой читали в сарае ночью: сладковато-древесный, кожано-чернильный... Что же это?..       «Брось, брат... пустое, - пробормотал кто-то знакомый, - Эта падаль давно напрашивалась...»       «...Воды, - сказал кто-то. Рассерженный, похожий на бритву строгий тон, - Нужно как можно больше».       А после он, закашлявшись, проснулся.       - «Саша, очнись! Говори со мной! - громкий, резкий голос врывался в уши, неприятно будоража чувства. Он попытался спрятаться, но ему не дали этого сделать - удержали за плечи, после чего щёки обожгло будто огнём - его безжалостно шлёпали по лицу, - Не спи, слышишь?! Открой глаза, немедленно!»       - Ч-чт... - из горла донёсся только нечленораздельный хрип. Он почувствовал холодную влагу на губах.       - «Не спать! Пей!» - давясь, он проглотил воду, и только сейчас ощутил, что больше не может - что вот-вот лопнет. Сколько же в него влили, пока он спал?..       - Х-хватит... - наконец, выдавил он, после чего его стошнило. Говоривший с ним человек выругался, отшатываясь. Саша замер, вцепившись в стул и пытаясь отдышаться. Где-то он уже слышал эту речь... Человек, что-то рассерженно бормотавший, говорил не по-русски.       - Гилберт?..

***

      Он уже снял доломан с ментиком, и с величайшим удовольствием откинулся на мягкую перину, дабы вдосталь насладиться густым хмельным сном, когда в дверь гостевой комнаты раздался явственно панический стук.       - Ох-х.... Ну кого ещё бесы... - ворча, Мишка нехотя поднялся и, взяв канделябр с тускло горящими свечами, отправился открывать. За дверью он с удивлением обнаружил Софи. Танцовщица дрожала в растерянности и была готова вот-вот расплакаться.       - Софи? В чём дело? - она тут же вцепилась ему в рукав и потянула куда-то прочь из комнаты, испуганно треща:       - Месье Платов, ваш друг!.. с ним что-то не так!.. Я сделала всё, как вы сказали, но он ударил меня и сбежал! Он был так испуган... Я... я наверное что-то не... Скорее, найдите его, он пьян и наверняка уже на улице...       Мгновенно протрезвев, Мишка схватил одежду и саблю, и выбежал сломя голову из кафешантана, после чего, поозиравшись по сторонам и прометавшись в панике несколько минут по улицам, понял, что найти Сашу в переплетениях ночного Петербурга одному ему не под силу. К тому же, ему не нравился подозрительный народец, коего в этот глухой час на тротуарах собралось изрядно.       «Делать нечего - пойду к Борису. Уж он-то знает эту братию... мигом мне сыщет», - в отчаянии решил он. С Борисом Пряхиным - капитаном «золотой роты» он был знаком не по наслышке, и знал его ещё со времён званых родительских вечеров. Сын одного из отцовых сослуживцев, Пряхин-младший был, что называется, triple canaille , и имел запоминающуюся внешность бравого удальца: высокий блондин, косая сажень в плечах, храбрец и пламенный игрок. Только вот глазки у него, по мненью прямолинейного Михаила, были, что называется, «крысиными». Миша терпеть не мог пройдох, поскольку был убеждён, что они подобны дышлу - куда повернут, туда и выйдет. Но знакомство с Борисом исправно водил, поскольку тот знал, что происходит в столичных трущобах, и мог помочь во всём, что с этим миром было связано. Пряхин со своими ротными молодцами мазуриков муштровал как сидоровых коз; он же дань с них собирал, а посему никогда не знал ни в чём нужды. По таким каналам разыскать человека али вещь какую - плёвое дело!       Первым делом Михаил решил заехать на Выборгскую, дабы забрать припрятанные им в комод деньги. Он прекрасно знал, что Пряхин не станет помогать ему безвозмездно, и приготовился к ощутимым тратам. Но оставить Сашу болтаться пьяным по опасному району было ещё более постыдным. Попутно Миша недоумевал: что такого могло случиться меж его другом и проституткой, что тот в панике сбежал в ночь, лишь бы не оставаться и дальше с женщиной наедине?       «Я понимаю - он мужчин любит, но... отчего ж боится женщин? Как вообще можно их бояться?!» - прислушиваясь к стуку лошадиных копыт и скрипу брички, раздражённо вздыхал Платов. Всё складывалось совсем не так, как он рассчитывал. Он хотел дать Саше шанс развеяться и познать другую сторону любви, а по итогу его благие намерения обернулись бедой для всех.       «Может ли быть, что Олю он не пустил на порог по той же причине? Чёрт... что вообще происходит?!.»       Наконец, Выборгская. Соскочив с брички и велев извозчику дожидаться, Михаил взлетел по ступенькам вверх, ворвался в квартиру. Но резко затормозил в гарсоньерке, хватаясь за саблю: в дверном проёме, ведущем в гостиную, теплился охряной свет от зажжённых свечей.       «Хозяйка зачем-то пришла так поздно? - мелькнула первая мысль, - Или... Сашка? Шельма, сам вернулся!» - отпустив рукоятку, он уже с облегчением прошёл в комнату. Однако, никого не обнаружив, смешался окончательно, после чего повернулся обратно к выходу и...       ...жёлтые стены зазвенели от вырвавшегося из груди короткого вопля.       - Гилберт!!! Чт... вы... Чёрт возьми, что вы здесь делаете?!! - с перепугу позабыв о всяческих манерах, зло выпалил он, и, узрев как надменно приподнимаются брови австрийца, резко сбавил тон: - Н-не ожидал... вас здесь увидеть. Кто вас впустил?       - Хозяйка, - негромко ответил Хофманн, как-то недобро сверкнув глазами в коричневом полумраке. Михаилу показалось, что крик разозлил гувернёра, как раздражают лошадей громкие звуки, - Я приехал к Александру Григорьевичу, дабы напомнить ему, что всё ещё несу ответственность за его жизнь и безопасность, и что, исчезая без предупреждения, он усложняет жизнь не только мне, но и себе тоже. Так где он?       - Он... - Михаил на секунду растерялся под требовательно-пристальным взглядом, но вовремя вспомнил, что вообще-то не обязан докладываться Хофманну - высокомерная манера Гилберта пробудила в нём дух противоречия, и ему захотелось заткнуть надутого индюка за пояс, чтоб впредь неповадно было говорить с благородными господами свысока, - Жаль, что вы проделали такой долгий путь, герр, но нужды приезжать не было. Саша здесь именно потому что не хотел больше оставаться в имении, - судя по выражению лица, Гилберт прекрасно понял посыл, но, то ли не придал этому выпаду особого значения, то ли намеренно проигнорировал его:       - Вероятно, вы меня не поняли, ваше сиятельство. Я спрошу ещё раз: где? - тон Хофманна, раньше мягкий и шелестящий, вдруг упал в своей температуре на целую сотню.       - В-в городе, - выдавил Платов - уже не столь заносчиво, как прежде. Он не знал, что произошло, но почему-то стоять рядом с Хофманном ему резко расхотелось. На мгновенье он вновь почувствовал себя беспомощным недорослем, которого за что-то отчитал родитель. Ощущая скребущую изнутри тревогу, он отступил на шаг и пробормотал: - Ничего особенного, герр... Мы были в кафешантане...       - Так почему же... Михаил Иванович, вы здесь, а не в кафешантане, со своим другом? - в негромком голосе австрийца зазвучала такая ужасающе-сладкая, почти ласковая жуть, что Мишка сглотнул, смекая: можно уже не притворяться - Хофманн понял, что он не знает, где теперь Саша, и сейчас его просто...       - На самом деле, всё хуже некуда - он напился и сбежал, - зажмурившись, как на расстреле, сознался Мишка, - Я приехал, чтоб взять денег и обратиться за помощью к тому, кто поможет мне быстро сыскать его, - на что Хофманн только прикрыл глаза в немой ярости и глубоко втянул носом воздух. На острых скулах заходили желваки.       - Ну... что ж... я подозревал, - наконец проронил он, возвращая свой жуткий взгляд обратно на Платова, у которого уже мышцы начали болеть от напряжения, - И чего же вы ждёте? Берите свои деньги и идём.       Поиски заняли около двух часов, половину из которых они потратили на дорогу до дома капитана и выслушивание хвастливых баек лёгкого на подъём Пряхина. Вот-вот должно было светать, когда они, во главе с Борисом и двумя его приятелями по мундиру, в компании коих он почивал после весёлой попойки, ворвались на квартиру в ранее упомянутом трактире.       «Квартира» представляла собой убогую, грязную - даже не комнатушку, - а какой-то тёмный чулан без окон, но парою дверок, содержащихся постоянно на запоре. Вторая дверь выходила в узенький сквозной коридор, по которому можно было попасть либо во двор, либо в крохотный садик. С внутренней стороны дверь эта представлялась как бы заколоченной, но это нисколько не мешало ей, в случае нужды некоторых тёплых людишек, очень скоро и ловко отпираться, ежели вдруг полиция нагрянет с досмотром. С наружней же стороны дверки, на верхнем бруске её намалёвана чёрной краскою надпись: квартира.       Через эту дверку-то, как пояснил им Пряхин, они и попадут внутрь, со стороны сада, дабы народ воровской не распугать раньше срока.       - «Потому как, судя по твоим словам, братец... - снисходительно пояснял он недовольному Мишке, - ...исчез он довольно быстро по времени, а значит попался именно Аптекарю - есть на «Пяти углах» такой мазурик. Делит свою добычу с Миклушкой - здоровенным слабоумным детиной, который запугивает жертв своим видом. Сам же Аптекарь представляет собой тощее, слабое ничтожество, посему и выбирает тех, кто помоложе, попьянее, да побогаче с виду. Водит сюда и пичкает своей дрянью. После уже эти хлопцы никуда от него не деваются - ходят за порошочком как приклеенные и денежки свои ему несут. Чем моложе жертва, тем больше червонцев с неё он сострижёт в последствии. Давно бы порешил уже эту гниду, если б не приносил он мне исправно хороший слам, да на своих регулярно не стучал...» - Мишка злился, кипел до гневного румянца, но помалкивал в ответ. Также, как и Гилберт. И хотя австриец не разбирал некоторых слов, ему хватило ума, чтобы понять: человек, с которым они связались, от преступника по сути мало чем отличался. Однако, сейчас этот преступник мог им помочь.       Когда подъехали они к низенькому трактиру с вывеской «Растерация», Пряхин извлёк из-под мундира маленький двухствольный пистолет и отдал его Гилберту:       - Вот, герр, держите. Вы человек мирный - это сразу видно, а в гадюшник эдакий соваться без оружья - как в кипяток голышом прыгать. Коли понадобится стрелять, щёлкните на взводе курок - вот тут, - и дело с концом. Никаких церемоний: эти твари вас не пожалеют, ежели будете с ними реверансы разводить.       - Не волнуйтесь, капитан, - холодно ответил Гилберт, - Это не тот случай, - на что Пряхин, смерив его недоверчивым взглядом, усмехнулся и подмигнул Михаилу, мол: «Ха, ты слышал?!» Гилберт не был уверен, что понял смысл этого жеста, но, кажется, его слова не восприняли всерьёз. Он знал, какое впечатление производит на окружающих, но тем и пользовался: его никто никогда не боялся, а значит - никто ничего от него и не ждал.       Перебравшись через забор, они попали в крохотный садик, что располагался с задней стороны трактира. Кроме трёх чахлых яблонь и сорной травы по пояс там ничего не росло. Дверь «квартиры» была завалена порожними пивными ящиками, источающими запах гнили мешками с мусором, и дровами.       Пока Михаил с Гилбертом расчищали вход, Пряхин копался во внутренних карманах своего форменного сюртука. Наконец, он извлёк на свет Божий тонкий металлический прут, и, просунув меж дверкой и косяком, с усилием потянул наверх. Щёлкнул с внутренней стороны засов, откидываясь, и группа, сгорбившись в три погибели, проникла в тёмный коридор, откуда в два счёта попала и в саму «квартиру».       Пряхин, ухмыльнувшись в предвкушении, с силой толкнул низенькую дверь и, стремительно влетев внутрь, провозгласил - весело и зло:       - Здорово, Феденька! Как жизнь? Ты чего это тут - очередного мальчишку баюкаешь? - протиснувшись следом за Борисом, Гилберт узрел мужичка, застывшего с круглыми глазами на соломенном тюфяке. Длинные немытые патлы обрамляли худое, мертвенно-бледное лицо с бородкой, которое сталось бы даже красивым, не будь вышеупомянутый субъект столь измождён и изъеден болезненным образом жизни. В одной руке мазурик сжимал перочинный нож, а в другой - запястье лежащего на тюфяке человека. На внутренней стороне предплечья под закатанным рукавом сорочки виднелся надрез, в тёмной глубине которого влажно поблёскивала кровь с белым налётом какого-то вещества. Сердце Гилберта ускорило бег так, что стало трудно дышать, а перед глазами помутилось от царившего в помещении охристого полумрака и собственной ненависти, что, вспыхнув в глубине, разбежалась по венам судорожным огнём, загремела в ушах барабанной дробью. Его заколотило изнутри и он крепче сжал перламутровую рукоять пистолета в ладони, силясь одолеть затопившее его наваждение.       - Не того мухорта ты сцапал в этот раз, Аптекарь... - Борис по-хозяйски шагнул к отшатнувшемуся от Саши мазурику и нацелил на него свой пистолет, - Тц-тц-тц... Теперь всё, амба!       - Борис Антоныч! господин Пряхин! помилосердствуйте! - завыл мужик, падая на колени перед гнусно скалящимся капитаном, - Ведь для вас же стараюсь, голубчик мой! Как перед Богом, так и перед вами говорю! - добрый слам в этот раз был бы! И завтра вам с утреца принёс бы, как пёс верный, всё что положено! Не убивай, благородье! Христом-Богом клянусь, всё отдам! Всё!..       Грохнул выстрел. Аптекарь хрипнул на полувсхлипе и начал падать назад - во лбу у него образовалась чёрная дыра. Пряхин проводил его изумлённым взглядом, после чего обернулся и сплюнул в досаде:       - Дьявол! - Гилберт, тяжело дыша, медленно опустил руку.       - Какого чёрта вы творите?! - раздражённо прорычал Пряхин, но его возмущение проигнорировали: австриец прошёл мимо него и сел подле Саши, принявшись осматривать рассечённую руку.       - Нет, ты глянь, ты глянь что сделал! - жаловался громким шёпотом позади него Пряхин, - Четвёртой части слама как не бывало! Тьфу ты!..       - Да брось, брат, пустое, - досадливо, как от назойливой мухи, отмахнулся Михаил на причитания капитана, - Эта падаль давно напрашивалась! После того, что он сделал - не убить его был бы грех, - однако, в тоне Платова не было полной уверенности в своих словах.       - Воды, - сказал Гилберт, прерывая дискуссию у стены, - Нужно как можно больше. И быстрее.       - Не сейчас, - недовольно и резко огрызнулся Пряхин, - Сначала нужно убраться отсюда - вы своим выстрелом наверняка переполошили весь трактир. Через пару минут тут будет орда этих гадов!       Они поспешно вытащили Сашу через тот же вход, откуда пришли, и, уже отъехав на бричке подальше, Миша раздобыл в ближайшем кафешантане большой ковш с водой.       Придерживая свисающую через борт руку, Гилберт принялся лить в рану воду, молясь тому, чтобы порошок оказался там не так давно, и не успел ещё впитаться в большом количестве. Лицо Саши постепенно теряло краски, что вызывало нешуточные опасения у собравшихся.       - Вы что же - всю кровь из него вымыть хотите?! И так уже не отличить от покойника! - раздражаясь, в тревоге шипел у него над ухом Михаил, держа Сашу у края повозки, но Гилберт упорно продолжал промывать рану, хотя его уже подташнивало от запаха крови. Пряхин, скрестив руки на груди, хмуро отмалчивался и презрительно глядел на сие мероприятие: всё ещё злился на Гилберта за убийство дойной коровы, а извозчик, в ожидании смолящий свою трубочку, удивлённо и с любопытством поглядывал на происходящее. Было видно, что у него накопилось много вопросов к господам, но он благоразумно помалкивал, не желая подпадать под горячую руку.       Наконец, мутный налёт полностью исчез. Александра напоили водой до тех пор, пока он не начал отплёвываться, и Гилберт - не менее бледный от усталости и беспокойства, чем одурманенный юнец, велел извозчику отправляться как можно быстрее на Выборгскую. Пряхин, получив от Михаила солидную мзду, высадился на Невском, заявив, что ему отсюда ближе. На том и разошлись.       Зажимая кровоточащую руку платком, Гилберт дотошно сверлил глазами лицо Орлова, выискивая малейшие признаки ухудшения. И с ужасом убеждался, что с каждой минутой губы синеют, а кожа приобретает тот оттенок, какой бывает у свежего трупа. Однако, глаза под веками двигались, дыхание, хоть и слабое - имелось, и только это ещё немного успокаивало дошедшего до крайности Хофманна. Время от времени он бил его по щекам, от чего Александр начинал шевелиться и даже издавать тихий хрип. Тогда Михаил, нервничая, просил Гилберта прекратить, а тот шипел, чтобы Платов не указывал ему, что делать, а занимался тем, что получается у него лучше всего - шлялся по кабакам и наживал себе неприятности.       Миша же глядел на Гилберта и не узнавал: тот робкий, вежливый до бесхребетности гувернёр, коим он запомнил Хофманна в первую их встречу, теперь превратился в холодного, бескомпромиссного и язвительного типа, что происходит в голове у которого понять со стороны совершенно невозможно. С самого начала он не верил, что Аптекарь понесёт хоть какое-то наказание за свершённое - Пряхину это было страсть как невыгодно, а Гилберт казался ему слишком чувствительным и слабым для подобного поступка. Однако, он недооценил его.       «Не зря я струхнул нынче в квартире, - в тревоге подумал он, - Я совсем не знаю, что он за человек. И я не помню, кого бы я боялся в своей жизни... - эта мысль заставила его напрячься и замереть на мгновение, - Разве что... Сансона?..»       Когда-то, когда было ему не более семи, отыскал он у матери на столе старые парижские брошюры времён Революции. Миша почти не запомнил, что прочёл тогда в этих потрёпанных книжках, но гравюры, изображавшие сцены пыток, обезглавленные тела, окровавленный меч и голову, которые держал в руках суровый мужчина в шляпе с пером, напугали его настолько, что он расплакался, и никакие попытки матери объяснить ему, что месье Сансон на самом деле был добрым и хорошим человеком, не смогли переубедить его и унять панического ужаса, порождённого этими образами. Господин Парижа снился ему в кошмарах, и почти до тринадцати лет Михаилу незримо чудилась в тёмных углах комнаты его страшная тень, источавшая могильный холод и запах гниения. Позднее, не любивший читать, он даже приобрёл книгу воспоминаний Сансона, дабы увериться, что все его страхи обоснованы. Однако, кроме упоминаний праведного образа жизни и милосердия, которое знаменитый палач проявлял ко всем, с кем соприкасался, ничего не нашёл. Помнится, он тогда удивился, что человек, обладавший столь внушительным влиянием и на простой суеверный люд, и на политические ряды, не использовал своё положение Жнеца, дабы улучшить собственную жизнь.       «Интересно, почему?» - подумалось ему, и страх, что таился где-то в глубине его детской души, рассеялся. Теперь он даже любил Сансона, считая его странным, но заслуживающим уважения человеком.       Почему он вдруг вспомнил Шарля-Анри, думая о гувернёре, Миша не смог понять. На его взгляд, между ними не было ничего общего, однако... чувства, что он испытал, когда Хофманн, подступив к нему вплотную, спросил: «Где?» были сродни тому ужасу, что навевал на него когда-то мрачный образ палача. И... что-то ещё... Что-то, что он уловил не единожды, листая одну за другой страницы с осколками воспоминаний Господина Парижа.       Оба они производили... обманчивое впечатление.

***

             Сутками ранее.       Гилберт проснулся, когда за окном уже вовсю бушевало утро. Июньский свет падал сквозь окно в его сумрачную опочивальню и, разливаясь расплавленным золотом, расцвечивал её в самые нежные и согревающие тона.       «Возможно, сегодня меня всё-таки услышат...» - отрешённо подумал он, пусто глядя пред собою. Вставать не хотелось, но часы на прикроватном столике показывали без пяти одиннадцать, и потому Хофманн, сделав над собой усилие, поднялся.       Уже завязывая перед зеркалом платок, он обратил внимание на странные изменения в своём лице и замер в настороженности: на мгновение ему показалось, что он не узнал самого себя - что половина его лица принадлежит кому-то иному. Приглядевшись внимательнее, он понял, что ему показалось, но вот взгляд, что он видел теперь в зеркале... был ему незнаком: пристальный, бесстрастный и... Он не мог сказать точно, что было не так, но собственные глаза теперь казались ему неприятно-привлекательными: от них было трудно отвести взгляд, и столь же трудно продолжать смотреть. Словно два чёрных колодца, в которых плещется сумрачный водоворот.       «Испугался?» - мелькнула призрачная мысль, и Хофманн отшатнулся от отражения подальше, спеша из комнаты так, словно бы в ней мог находиться кто-то ещё, кроме него.       Спускаясь в столовую, он попытался отмахнуться от глупых наваждений, сосредоточив всё своё внимание на одной-единственной цели: вернуть себе расположение и доверие Александра во чтобы то ни стало. Он уже понимал, что этот мальчик - единственное, что держит его здесь, единственное, в чём он видит ещё хоть какой-то смысл своего существования. Чувство собственной бесцветности, безвкусности и безымянности приводило его в ужас. Вопрос «кто я?» по-прежнему оставался без ответа. Хуже всего то, что кем-то он, несомненно, всё равно был. И этот «кто-то» только что смотрел на него из зеркала, обратив в бегство одним лишь взглядом. Он не знал, что это за создание, и знать не хотел, он представлял себя совершенно иным: беспомощным в своём консерватизме, замкнутым мечтателем без капли воли и малейших амбиций.       Но тот, рядом с кем всё становилось на свои места, рядом с кем он чувствовал себя живым, настоящим человеком - был Саша.       Со вчерашнего дня на сердце творилась смута. Они ссорились бесчисленное количество раз - и каждый раз он знал, что всё наладится: Саша позлится и отойдёт, они поговорят и вновь всё станет как прежде. Однако, почему-то сейчас он не был так уверен в этом.       «Всё, что захочешь... - не найдя Александра в обеденном зале, он поднялся к нему в комнату, - ...Я приму любую твою волю. Я скажу тебе всё, что пожелаешь... - он открыл дверь, впуская в тёмный коридор белый утренний свет, - ...Исполню любое твоё желание... - лакей на его расспросы лишь пожал плечами и сообщил, что барин уехал и неизвестно когда вернётся, - ...Только не исчезай».

***

      - Александр Григорьевич? - вопросительно заморгала Анна Дмитриевна. Они стояли на мраморных ступенях крыльца, - Да, он приезжал с утра к Мишелю. Сейчас они оба в Петербурге.       - Как?.. - до Гилберта не сразу дошёл смысл её слов, - Они поехали вдвоём?       - Да, герр, - женщина не отрывала от его растерянного лица заинтересованного взгляда, - Значит, Саша ничего не сказал вам о том, что собирается уехать?       - Нет, мадам, - он попытался начать мыслить трезво, но у него не получалось: тревога внутри росла, мешая здраво оценивать ситуацию, - Мне поручено присматривать за молодым господином. Он редко выбирался так далеко. Если с ним что-то случится...       - Всё будет в порядке, - она тихо улыбнулась ему и успокаивающе тронула за плечо, - Саша и Миша уже взрослые мальчики. Мой сын много времени проводит в столице и знает её теперь вдоль и поперёк. Александр с ним будет в безопасности.       - Да, мадам, - полусмиренно-полурастерянно наклонил он голову, - Но, могу я всё же поговорить с вашим кучером - тем, что отвозил господ с утра? - княгиня бросила на него странный взгляд, однако ничего более не спросила, только кивнула.       - Конечно, Гилберт.       Спустя час он уже ехал в карете Платовых и пытался осмыслить, что с ним происходит: к чему его вдруг охватила паника? Что за дурные мысли? С чего он вообще взял, что может потерять Сашу? И не он ли всегда стремился освободить Александра от чрезмерной опеки, дабы дать ему возможность повзрослеть?       «Так зачем я туда еду?.. - спрашивал он себя раз за разом, устремив невидящий взгляд в окно, на проплывающие мимо зелёные рощи и поля, - Ведь он явно не хочет меня видеть. Считает, что я обманул его, что смеюсь над ним и его любовью, считаю глупым... Но, если б всё было так просто! - у него вырвался тяжкий вздох, - Почему тебе так важно знать, люблю ли я тебя? Какое это имеет значение? Разве тебе недостаточно моих дел?.. Зачем ты раз за разом вынуждаешь меня взвешивать наши сердца, как на Страшном суде?.. - летний зной усиливался, впереди за стенкой фыркали лошади и слышался свист кучера, - «Я приеду и задам эти вопросы, иначе сойду с ума!» - это ты чувствовал, пытая меня? Но, разве же ты не знал?: тебя нельзя оценить, потому что ты для меня бесценен», - опустив ресницы, Гилберт скользнул рукою во внутренний карман сюртука и достал сложенную втрое синюю ленту. Ту самую, что зимой была снята с масленичного столба. Погладил пальцем гладкую атласную поверхность. Незабудки, что цветут в белой роще напротив дома... нежный лён в прохладной росе поутру... жгучая лазурь горечавки на исходе лета - всё это ты, моё солнце, твои глаза и бледные стебли вен под тонкой кожей.       «Я должен его увидеть и убедиться, что всё в порядке, - решил Гилберт, - Должен сказать ему... А после пусть делает, что хочет».       В столицу он добрался уже к исходу дня.       - Вот-с... в этом доме я их и оставил, - устало потягиваясь, проскрипел измотанный за день кучер, - Третий этаж. Сказали, мол, приезжай в четверг с утра. Два дня, стало быть.       - Спасибо, что отвезли, - ответил Гилберт, отдавая проводнику обещанную мзду и окидывая задумчивым взглядом доходный дом. Крепкая постройка немецкого образца с выходящими на крышу печными трубами, четыре этажа. Весьма непритязательно для детишек состоятельных семей.       - Я буду здесь до завтрашнего вечера, так что коли захотите обратно, могу и вас свезти-с, - предложил кучер, радушно сверкая глазками. Щедрость немногословного австрийца ему явно пришлась по душе. Гилберт только кивнул в ответ и двинулся к дверям парадной.       Дом оказался целиком и полностью во владении семьи одного состоятельного купца. Гилберту удалось относительно легко выяснить, где проживают господа Орлов и Платов, однако в квартиру его, ясное дело, пускать отказались.       «Бог один знает, сударь, когда они вернутся, - пожала плечами хозяйка - дряхлая старушка в чёрном чепце, мать владельца дома, - Но посидеть и обождать - это можно! Давайте-ка я вам чайку сделаю... » - и, оставив растерянного Гилберта на софе, заковыляла отдавать распоряжения своей кухарке.       Молча осматривая комнату: кумачовые обивки на мебельном ансамбле, вощёный паркет, портреты в позолоченных рамах на зеленоватых стенах и ковёр в цыганских розах, он внезапно заметил, что бархатная портьера, занавешивающая дверной проём в гостиную, колыхнулась. Присмотревшись, Гилберт понял, что за ним кто-то наблюдает - мелькнула на мгновенье и скрылась белая головка за бордовою складкою.       - Не прячьтесь, я вас видел, - подал голос он. За портьерой испуганно, по-мышиному, пискнули, и Хофманн не удержался от улыбки.       Тут вернулась пожилая хозяйка-купчиха и захлопотала над столом.       - Ежели хотите, сударь, могу сдать вам комнату этажом выше, - деловито сообщила она, - Как раз час назад постоялец съехал.       - Благодарю вас, мадам, но я ненадолго здесь, - отказался Хофманн, - Подожду ещё немного и пойду.       Спустя полтора часа он-таки простился с радушной старушкой: ему было совестно стеснять их своим присутствием, к тому же, он не шибко любил находиться в незнакомой компании.       Покинув квартиру, он поднялся на третий этаж и, убедившись, что никто так и не вернулся, сел на ступеньки, в надежде, что Саша и Михаил как порядочные люди приедут ночевать домой. И тут же рассмеялся. Ну, конечно... наивный Гилберт.       Он уже подумывал вернуться к хозяйке и согласиться на аренду предложенной ему комнаты, когда заметил пролётом ниже любопытствующий взгляд. Гилберт поправил очки, близоруко щурясь. Знакомые белые косички...       - Так это вы тогда прятались за портьерой? - он улыбнулся, наблюдая, как девочка в серо-голубом платьице с оборками тут же юркнула обратно, на свой этаж. Ей-богу, мышонок: востроносенькая, белоликая, любопытная. На вид юной незнакомке было не больше восьми лет.       Спустя пару минут она снова выглянула. Некоторое время Гилберт молча смотрел на неё, а она на него. После чего робко поднялась к нему на этаж и спросила:       - Дядя, почему вы здесь сидите?       - Я жду своего барина, - ответил Гилберт, - Он не знал, что я приеду, поэтому мы разминулись.       - А почему не зайдёте в квартиру? - удивилась девочка, округлив водянисто-серые глазёнки. Гилберт улыбнулся и чуть подался вперёд:       - Потому что ваша бабушка считает, что я вор и могу обокрасть её квартиру.       - Но она же этого не говорила!       - Откуда вы знаете? - девочка запнулась, густо заливаясь стыдливым румянцем:       - Я... подслушивала.       Гилберт усмехнулся и вздохнул: забавный ребёнок.       - Взрослые люди не говорят таких вещей другим взрослым из вежливости, - ответил он, - Но думают иногда слишком громко.       - Но ведь вы же не вор? - спросила девочка.       - Нет, маленькая госпожа. Я гувернёр графа Орлова.       - А бывают гувернёры-мужчины? - она так искренне удивилась, что Гилберт снова рассмеялся, - У меня тоже есть гувернантка - Мария Платоновна. Но она такая противная, когда заставляет меня учить циферы!       - Все мы противные, когда кого-то заставляем, - улыбнулся Гилберт, - Но это такая игра: вы поймёте через много лет, зачем всё это было нужно, - а потом лукаво прибавил: - Честно-честно! - в ответ девочка скорчила довольную гримаску, улыбнувшись так сильно, что кожа на носу сморщилась, а глаза скрылись за пепельными ресницами, после чего заговорщицки прошептала ему:       - Вы никуда не уходите, дядя, я сейчас... - и, не дождавшись очередной реплики Хофманна, умчалась. Появилась она спустя несколько минут со связкой ключей в руках и заявила:       - Я пущу вас в квартиру. Я знаю, что вы не вор.       - Вы что же, стащили ключи у бабушки?! - Хофманн был в шоке, - Нет-нет, так дело не пойдёт! Разве вам не говорили, что нельзя брать чужое?       - Это не чужое, это бабушкино! - немедленно насупилась та, - Бабушка не чужая! Вы уже так долго ждёте, дядя, неужели не устали?       - Устал, но это не важно, - вздохнул Гилберт. Он никак не ожидал, что ребёнок так проникнется его амплуа бездомного, - Отнесите ключи обратно и больше так не делайте. Если бабушка узнает, она может наказать вас.       - Да, но только если узнает! - вновь скорчила лукавую рожицу та, - Я вас закрою в квартире. И тогда, даже если вы вор, вы не сможете выйти наружу! А если не вор, то дождётесь своего барина в комнате, - тут уже даже он не смог поспорить.       - А вы хитрый бесенок, моя дорогая, - хмыкнул Гилберт и поднялся на ноги, - Что ж... Так и быть, я согласен.       Дождавшись, пока девочка откроет ему дверь, он зашёл и тут же услышал за спиною скрежет ключа в замке, а затем топот уносящихся прочь шагов. Он остался один.

***

      Они вернулись на Выборгскую под утро.       Втащив всё ещё не пришедшего в себя Александра в квартиру, они принялись спешно разыскивать необходимое. Михаил помог Гилберту сгрузить друга на стул и убежал к хозяйке - выяснить, где можно найти таз и полотенца, поскольку Хофманн заявил, что «коли его благородье не соизволят сами опорожнить желудок, придётся ему помочь».       К тому моменту, как они попали в квартиру, Саша перестал стремительно бледнеть, но покрылся испариной, дыхание стало сильнее, однако глаза по-прежнему не открывались, и Гилберт, пока нет сердобольного Платова, предпринял новую попытку привести юношу в чувство:       - Саша, очнись! Говори со мной! - как можно громче, позвал он, однако сидящий, словно кукла, Орлов не среагировал. Более того, он начал заваливаться на бок. Гилберт вернул его в прямое положение и ударил по щекам:       - Не спи, слышишь?! Открой глаза, немедленно! - он знал, что тот не до конца ушёл во тьму: ресницы на веках трепетали, а губы двигались, словно Александр хотел что-то сказать, но не мог. Он бил его до тех пор, пока по бледным щекам не разлился румянец, а из горла юноши не донёсся протестующий нечленораздельный хрип:       - Ч-чт... - пользуясь предоставившимся шансом, Гилберт взял стоящий рядом на столе стакан с водой и прижал к раскрывшимся губам:       - Не спать! Пей! - крикнул он, наблюдая, как тот, давясь, глотает воду. Когда стакан почти опустел, Александр булькнул, отплёвываясь, и выдавил:       - Х-хватит... - после чего его стошнило.       - Scheiße! - заикнулся Гилберт, отшатываясь. Благо, вовремя. Саша замер, вцепившись в стул и задыхаясь. После чего всё повторилось. Наконец, спустя несколько минут он в изнеможении повис поперёк стула, и Гилберт, убедившись, что всё, что было возможно, вышло, помог ему подняться и дойти до кровати.       - Ч-что ты тут делаешь? - приняв горизонтальное положение, прошептал Орлов, вытерев рот рукавом сорочки.       - После, ваше благородие. Поговорим об этом завтра, - ответил Гилберт, не зная, чего в его голосе больше - облегчения или раздражения. Теперь, когда Саша пришёл в себя, страх за его жизнь исчез, уступив место злости на безответственного мальчишку.       - Злишься... - смеясь, выдохнул Саша и устало прикрыл глаза, - Так чего ж приехал? - не успел Гилберт ответить, как в прихожей раздался топот и в комнату влетел обеспокоенный Михаил, неся таз и стопку полотенец.       - Поздно, ваше сиятельство, - гневно отчеканил Гилберт.       - Как «поздно»?! - испугался тот и метнулся к лежащему на кровати Саше, вероятно решив, что тот преставился. Хофманн в раздражении сжал пальцами переносицу и отошёл к окну:       - Не поскользнитесь.       - Сашка!.. Ты как, брат?..       - Я не закончил! - внезапно выпалил Саша, и Гилберт, поймав недоумённый взгляд Михаила, покачал головой, давая понять, что лучше не отвечать.       - Он бредит. Но опасность миновала, - на что Платов облегчённо выдохнул и вновь склонился над Сашей, чей мутный взгляд был полуприкрыт веками. Он почти не реагировал на обращённые к нему слова и кричал в потолок, требуя, чтобы Хофманн не смел игнорировать его приказы и подошёл незамедлительно.       - Что - при нём боишься даже приблизиться ко мне, лицемер поганый?! Так ты любишь меня?! А... ну да... забыл... я же придумал всё!.. ха-ха... вот незадача!..       - Будьте так любезны, оставьте нас, - Гилберт, едва сдерживая гнев, невидяще глядел сквозь стекло в серое петербургское небо, что уже подёрнулось бледной зарёю. Он страшно устал, и ему не хотелось, чтобы Михаил слушал, что говорит Саша. Но тот слушал, и уже колебался, не желая оставлять друга с человеком, которому он теперь не верил, и которого опасался сам.       - У него видения, ваше сиятельство. Вы напрасно опасаетесь, - Гилберт наконец нашёл в себе силы оторваться от окна и подошёл к постели. Дотронулся тыльной стороной прохладной руки до горячего порозовевшего лица Александра, на что в его запястье незамедлительно вцепились мёртвой хваткой - так, что он даже поморщился: Саша в опьянении оказался впечатляюще силён. - Видите? Он хочет, чтобы я остался, - Гилберт неподвижно сверлил глазами недоверчивое лицо Платова, - Вашему другу ничто не угрожает, - князь на это ничего не ответил, меряя его неприязненным, настороженным взглядом. Было видно, что ему есть, что сказать Гилберту. Но в итоге он отступил. Посмотрев напоследок в сторону Саши, Платов вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.       Вздохнув, Хофманн попытался высвободить руку, но Саша, вновь встрепенувшись, только усилил хватку:       - Куда собрался?       - Мне больно, ваше благородие, - стараясь остаться спокойным, ответил Гилберт, и ещё раз дёрнул руку, но выпускать его были не намерены, - Пустите.       - Не делай вид, что ничего не было. «Благородьем» будешь моего отца звать, - язык явно не слушался Сашу и слова получались нечёткими, - Не любишь - так хоть бы не лгал.       - Я не стану говорить с вами, пока вы такой, - выходя из себя, отрезал Гилберт, выкручивая запястье из плена, - Сначала проспитесь, а после получите объяснения! - ему наконец удалось высвободиться и он направился к выходу, когда Саша вновь подал голос:       - Лучше бы ты не приезжал... - Гилберт остановился, ужаленный интонацией, прорвавшейся сквозь пьяную монотонность - Саша плакал. Давясь, закрыл лицо ладонями, всхлипывая, - Лучше бы я... никогда... будь ты проклят!..       Ругнувшись вполголоса, он вернулся обратно и сел рядом с перекатившимся на живот юношей. Со вздохом погладил всё ещё влажные от пота волосы.       - Вы знаете, что это неправда, mein lieber. Иначе бы я давно уехал.       - Ну т-так к чему мучишь?! - заикаясь, выдавил он в перину, - Или это с-снова твоя «любовь»?! - Гилберт не нашёлся с ответом, только опёрся ладонями о кровать и прижался лбом к затылку Саши, после чего нежно провёл кончиком носа по проступившим на шее позвонкам:       - Не знаю... Я не хотел, чтоб так случилось. Ты не представляешь, сколь многое для меня значишь. И я приехал, чтобы сказать тебе об этом, - Саша не ответил, только засопел чаще и беспокойнее. Гилберт ощутил, как затылок и спина под ним задрожали:       - Это только слова, вздор... Не трогай меня, - в другое время подобная прямота его бы задела, но в тоне Саши отнюдь не было намерения обидеть. Только... страх.       - В чём дело? - Гилберт перевернул его на спину. С Орловым что-то творилось: щёки из розовых уже стали красными, как и губы, и шея. Он рвано дышал, то и дело жмурясь, и не понятно было - хорошо ему или плохо. - Что с тобой?       - Н-не знаю... - он беспокойно сновал взглядом по Гилберту, после чего обнял себя руками и повернулся на бок, - С-странно...       - Что? - но Саша не ответил. Вместо этого он нашёл руку Гилберта и прижался к ней пылающим лбом.       - Тебя одурманили чем-то в трущобах. Это действие того вещества, - сообразив, что Саша наверняка не помнит, что произошло, сказал Гилберт.       - Фёдор... убью... - ожесточённо пробормотал тот, но из-за творившейся с ним слабости получилось беспомощно; после, придвинувшись ближе, он обнял Гилберта за талию и положил голову ему на колено, - Побудь со мной... даже если не любишь... побудь...       - Я никуда не уйду, Sonne, не бойся... - склонившись, он поцеловал юношу в висок и вдохнул его терпкий, тёплый аромат, - ...Даже если прогонишь. Разлука с тобой для меня - безумие, - и замолчал, не зная, зачем сказал такое. И его ли устами это было сказано.       - Ещё... поцелуй ещё, - приподнявшись, Саша поймал его губы своими, содрогаясь в приятной неге от скользнувшей по спине поверх тонкого хлопка ладони.       Умом Гилберт понимал, что сейчас для подобных занятий не время и не место: Саша одурманен - и от того столь несдержан, за стеной рыщет настроенный против него Михаил, а дверь комнаты незаперта. Но, чувствуя горячую близость Орлова, его хрипловатый шелестящий голос и нежные касания, почему-то не мог вымолвить и слова протеста, не то что оттолкнуть: тело восстало против него и не слушалось, льнуло в ответ, а воля таяла свечою с каждой секундой. Он слишком давно не знал его, чтобы... он настолько испугался сегодня, что потеряет Сашу, что теперь та часть, которая вечно жаждала того, чего желать не положено, методично крушила его внутренние запреты бескомпромиссным: «К чёрту всё - он мой!»       Не прошло и минуты, как он обнаружил, что его повалили на спину и Саша - рвано дыша и пламенея щеками, сидит сверху: взгляд по-прежнему затуманен - он дрожит от возбуждения и болезненного озноба, подаренного белым порошком. Но, зная, что барчонок не умеет быть тихим, Гилберт садится и - приникая к рвущимся ему навстречу губам, выдыхает:       - Нет, mein lieber... не сегодня. Успокойся... в тебе говорит отрава. К тому же, рядом князь Платов... - уговаривал он его, - Не думаю, что следует...       - Да к бесу Платова!.. - исступлённо шепчет тот, пытаясь справиться с пуговицами на его брюках и увлекая в поцелуе обратно на постель, - Хочу тебя... сейчас же... умру, если... - глубоко целуя в шею, Саша таки-пробрался ладонями под тонкую ткань кальсон и, жадно сжав и огладив бёдра, пройдясь по изгибу талии Гилберта под одеждой, прошептал в ухо:       - Как же ты красив, Жильбер... Я точно у тебя первый? - обласкав щеку, его палец мягко раздвинул губы и проник в рот, - Должно быть, тебя хотели многие...       - Чт... - поперхнулся тот, не ожидавший подобного.       - Подари мне себя... - Саша, ластясь в поцелуях, чья настойчивость и пугала, и возбуждала одновременно, тесно жался к нему бёдрами - так, что он чувствовал, насколько невыносимо его желание. Сам Гилберт, как ни странно, сейчас испытывал смутное искушение уступить: тело, слыша медовый Сашин шелест, отзывалось волнами мощного болезненного томления, дурманя разум, замедляя реакции и погружая в подобие транса; но острое чувство несвоевременности, вопреки манящим песням сирен, заставляло его молчать, каменея. А Орлов меж тем продолжал жарко улещивать: - Хочу взять тебя, chéri... Я буду нежен - тебе понравится. Это приятно, как и остальное...       - Заманчиво, золотце... но не сегодня, - осторожно разомкнув поцелуй, выдохнул Гилберт, после чего с усилием спихнул разгорячённого юнца на кровать и встал. Тело прошибала горячая дрожь, и двигаться, а уж тем более соображать - получалось с трудом.       - Значит, я тебе противен? - услышал он, и, оправляя одежду, обернулся. Саша лежал на спине, закрыв глаза - только грудь вздымалась всё также часто.       - Нет, - он смотрел, как Орлов свешивает ноги с кровати и садится, - Но мне не нравится то, какой ты сейчас, - видя, как Саша поник, Гилберт подошёл к нему и утешительно зарылся пальцами в золотистый атлас на висках. Несмотря на обстоятельства, он не мог перестать прикасаться к Орлову - его тянуло как магнитом: - Я хочу тебя больше всего на свете, lieber... - склонившись, он поцеловал его в макушку, - ...но не когда ты болен, и может кто-то вломиться в комнату, внезапно решив, что я причиняю тебе боль. Твой друг... очень беспокоится о тебе, и явно не рад моему присутствию здесь.       - Отговорки... - пробормотал Саша, трясясь, как осиновый лист, - А Миша... кто его вообще спрашивает?! Ты будешь здесь столько, сколько я захочу! - Гилберт устало вздохнул; после чего собрал с кровати одеяло и накинул юноше на плечи. Вероятно, вызванная веществом похоть понемногу оставляла Сашу, и теперь ему становилось хуже: лихорадочный румянец схлынул с щёк, а скулы проступили отчётливей. На его обиженное, совершенно детское ворчание Гилберт лишь нервно улыбнулся:       - Что ж, раз ты мне не веришь, то он не даст солгать, - Хофманн взял Сашину руку за запястье и прижал к своему бедру, где под плотной тканью было так горячо и тесно, что при давлении он почувствовал разлившийся по венам жар и глубоко вдохнул, поспешив отстраниться.       - Я тебя не понимаю... - Саша убрал руку но, подтянув к себе за бёдра, уткнулся лбом Гилберту в живот: - ...Тебе что - настолько важно, что подумают о нас другие люди? Стыдишься меня? Того, что ты со мною?       Гилберт прикрыл глаза в чудовищной смеси изнеможения и нежности. Хуже пытки, чем говорить о чувствах, для него придумать было невозможно, но, вместе с тем, видя, как расстроен Саша, он не мог не испытывать вину и желание его утешить.       - Нет, мой хороший, - он гладил его по голове и растирал в руке чуть влажные кончики пальцев, дабы согреть их, - Просто я не хочу, чтобы другие помешали мне быть с тобой. И хотя в России к такому, вероятно... относятся терпимее, чем у меня на родине, но, всё же... Вы знаете, о чём я, ваше благородие - не будем дразнить беду. Достаточно того, что ваш друг уже в курсе. И он не в восторге.       - Мне плевать. Он сам не лучше - не ему меня судить!       - Мы живём в обществе, Саша, и в той или иной степени зависим от него. Поэтому должны считаться хотя бы с некоторыми нормами, а именно - не мешать жить другим. Поэтому, mein lieber... сейчас вам лучше лечь и отдохнуть. Это была очень долгая ночь. И я был бы тоже не прочь поспать.       - Ладно... - угрюмо выдохнул Саша, после чего выпустил его из объятий и послушно забрался под одеяло.       Когда Гилберт вышел из комнаты, то застал Михаила в гостиной.       Скрестив руки на груди, князь хмуро и устало глядел в уже прояснившееся окно. Похоже, караулил всё это время, опасаясь за Орлова. И, вероятно - слышал всё от первого до последнего слова.       Гилберт, на мгновенье воздев глаза к потолку, двинулся мимо, когда Платов, повернувшись к нему, сказал - тихо и уверенно:       - Богом клянусь, герр: если обидишь его, я тебе это так легко не спущу, - Гилберт остановился и не удержался от усмешки: какой глупый, малодушный и честный мальчик.       - Не беспокойтесь, ваше сиятельство, - он не видел, но чувствовал на своём затылке горячий и сверлящий взгляд Михаила: взгляд недоверия и, отчасти, презрения, - Уверен, в следующий раз вы обязательно выстрелите.