Гувернёр

      - «Ты не посмеешь!!! - Гилберт вздрогнул и поёжился от звука разбитого стекла, хотя и приглушённого наглухо запертой дверью, но от того не менее неприятного. - Пусти!.. Ты не имеешь права! Саша, он... Ты не понимаешь! Я нужна ему, нужна-а!..» - она зарыдала.       Александр сидел на краю кровати и равнодушно, неподвижно глядел в теплящееся светом фонарей окно. Размеренно тикали часы на столике. Нежно благоухала черёмуха в вазе, принесённая Татьяной утром из сада.       - «Я никуда не еду!! Ты не можешь... Я не твоя вещь!!! - истеричные всхлипы графини сменились на гневные вопли и Хофманн мысленно посочувствовал тем, кто на тот момент находился в эпицентре бури: Орлову-старшему, лекарю графини и паре лакеев, созванных на случай, если мадам Орловой вздумается учинить погром, - Это ты!! Ты разрушил нашу семью!!! И зачем я не слушала сестру?! Тебе только деньги и были нужны!.. Чудовище! Для тебя все люди лишь средство... да что там: собственный сын для тебя - помеха, которую ты мечтаешь поскорей сослать на фронт, лишь бы под ногами не путался!!! А я... о, от меня ты так просто не избавишься, гад окаянный! Я заставлю тебя заплатить за всех нас! Все узнают, кто ты есть! Ты будешь страдать также, как страдала я все эти годы!..»       - «Графиня! Сударыня, прошу вас, успокойтесь! - донёсся до них перепуганный голос Абрама Васильевича, - У вас нервный бред... Нет-нет! Митрофан, ну-ка, помоги мне! Н-нет... положите канделябр! Митрофан, отними у неё!!! Вот так... простите меня, madame, но вам нужен отдых... вы мне потом ещё спасибо скажете! Вот так, идёмте... А знаете, сейчас самый сезон в Бадене! Я бывал там пару раз - райское место, воистину райское! Честное слово, вам обязательно понравится! Мы поедем вместе... Там собирается весь русский бомонд! Довольно вам уже сидеть взаперти! Ну-ну... не стоит плакать, я всегда желал вам только добра и разве вам когда-то становилось хуже от моих советов?»       - «Я не поеду без Саши! - завывала она, - Я не оставлю его наедине с этим...»       - «Не волнуйтесь, Натали, - тон Орлова в тот момент был не просто ледяным - он словно бы окаменел в тысячелетнюю скалу, - Я уезжаю на Кавказ. Возможно, ваше желание никогда более меня не видеть наконец-то сбудется.       - «Право же, граф, ну что вы такое говорите!.. - ошарашенно воскликнул лекарь, после чего вернулся к умасливанию Натальи, - Мадам, за его благородием присмотрит мой ученик: я за него ручаюсь - старательнейший молодой человек, выпускник медицинской академии! И есть же ещё герр Хофманн! Поэтому ничего не бойтесь - ваш сын будет как у Христа за пазухой!»       - «Он не сможет... никто не сможет ему... кроме меня...» - голоса постепенно стихли: компания увещевателей во главе с хозяином дома и причиной переполоха удалились - вероятно, в покои графини.       Гилберт выдохнул, вновь взглянув на Сашу: тот сидел всё в той же каменной позе, и за четверть часа, что длилась безобразная сцена за дверью, так ни разу и не шелохнулся.       - Ваше благородие... - Александр чуть повернул голову в сторону севшего рядом с ним на постель гувернёра, - Быть может, и вам следовало бы поспать? Ведь боли сегодня возвращались, - но тот лишь едва заметно покачал головой и продолжил смотреть в окно. Что он там видел, учитывая, что оно было зашторено кружевной занавеской, Гилберт не знал, и не был уверен, что хочет быть в курсе этого, однако, чего он точно желал всем сердцем - так это чтобы Саша вновь стал прежним, хотя в глубине души и понимал, что это невозможно: сейчас, глядя на сгорбленную фигуру Александра, он чувствовал, что нечто, так полюбившееся ему в Орлове - детскую наивность и самоуверенную избалованность, некое блаженное младенческое заблуждение - умерло и больше никогда не вернётся назад.       Спустя полчаса тот всё же согласился немного поспать, однако наотрез отказывался отпускать от себя Гилберта и тот, насилу выпытав дозволение сходить в свою комнату за книгой, запер барина на ключ а, вернувшись, застал Сашу побледневшим и настороженным.       - Что с вами? - спросил его Гилберт.       - Н-ничего, - выдавил тот, пряча глаза, - Я просто услышал шаги... Не понял... - и замолк, словно бы страшно устыдившись чего-то, после же потребовал лечь рядом и долгое время безотрывно смотрел в окно, положив голову на плечо Хофманна. Спустя час он наконец заснул. Гилберт же, быстро утомившись чтением Гольбаха, показавшегося ему неожиданно сложным и скучным, отложил книгу. В голову настойчиво лезли воспоминания прошедшей ночи: тогда он остался ночевать с Сашей, и примерно в два часа пополуночи в дверь раздался стук, после чего голос Натальи Дмитриевны робко попросил:       - «Сашенька, открой. Открой дверь, милый. Прошу, дай мне поговорить с тобой, объяснить... Я знаю, что напугала тебя... я не хотела. Я только... - и не смогла договорить, сорвавшись на тихий плач, - Я не знаю... не знаю...», - заглянув Саше за плечо, он обнаружил, что тот не спит: завернувшись в одеяло плотно, будто в путы, Орлов безотрывно смотрел на дверь, и во всём его существе чувствовалось такое мучительное противоречие чувств и побуждений, что Гилберт не выдержал, положив руку ему на плечо:       - «Ваше благородие, - прошептал он, - Не нужно сейчас, - Саша не шелохнулся, словно бы примёрзнув глазами к стонущей двери. Гилберт продолжил: - Дайте себе время. Вы не обязаны открывать. Вы же знаете свою матушку - она всегда плачет. Это её способ заставить вас сделать так, как она хочет», - Сашу будто бы слегка попустило: ранее окаменевшее и сжавшееся под одеялом в бескомпромиссный ком, тело слегка обмякло, и Гилберт смог перевернуть его на другой бок - к себе лицом, - Посмотри на меня... - он обнял, притягивая Сашу вплотную, после чего нежно скользнул кончиками пальцев по его щеке, - Я с тобой, - тот, не гася затаённой тревоги в блестящих глазах едва заметно кивнул, пряча взгляд и Гилберт, поцеловав беспокойно сомкнутые брови, стал ждать, пока покаянная речь за запертой дверью окончится, и они оба наконец-то смогут заснуть.       Графиня устала где-то через полчаса и, ознаменовав финал своей тирады угрозой: «Когда меня не станет, ты, быть может, поймёшь!», удалилась. Но, благо, Саша на тот момент уже забылся и не слышал этих слов, которые, возможно, всё-таки смогли бы вынудить его выйти. Гилберт не уставал поражаться тому, как легко под действием желаний люди превращались в монстров, готовых на всё ради утоления своих навязчивых страстей и связанных с ними мук. Даже самым близким становился чужд человеческий облик, и тогда все родственные чувства, вся нажитая за годы любовь и доверие обращались в Брутов клинок для того, кто стал предметом их стремлений.       Постепенно, собственные невесёлые мысли утомили его, и, убаюканный теплом прижавшегося к нему Саши, размеренным стуком его затаившегося сердца, Гилберт постепенно соскользнул в глухую темноту, где до самого утра не видел снов.

***

      Шли дни, май подходил к концу, а Саша так и не вышел из комнаты. Ученик лекаря, захаживающий к ним трижды в неделю, в очередной раз осмотрев Орлова, констатировал, что молодой барин явно идёт на поправку: головокружений нет, рана зажила, память в порядке, и головные боли прошли. И хотя медик настоятельно рекомендовал Александру прогулки на свежем воздухе, тот упорно отмалчивался, а на предложения Гилберта выйти на улицу отвечал категоричным отказом.       - Чего вы боитесь, ваше благородие? - недоумевал тот, - Ваши родители уехали месяц назад; сейчас кроме меня, вас, да слуг никого дома нет! Сам бог велел! Посмотрите, какая погода! - но даже показательное раздвигание штор не помогало переубедить замкнувшегося в себе подопечного.       Гилберт начинал уже злиться, пока во время очередного такого разговора Саша не признался:       - Не пойду... Я не знаю, что увижу, если выйду отсюда.       - То есть? - Хофманн, не ожидавший такого поворота, даже растерялся. Александр, неосознанно заламывая пальцы, заходил туда-сюда по комнате, силясь сформулировать происходящее с ним:       - Не знаю, как объяснить, - он вздохнул и обхватил себя руками, - Я стал другим - я это чувствую. Ты тоже стал для меня иным, поскольку я изменился, - он украдкой поднял на него глаза, - Весь мир теперь воспринимается мною по-новому - и это ужасно... я словно бы схожу с ума... теперь я боюсь его, - он закрыл ладонями лицо, словно бы сам не веря в то, что произнёс только что: - Понимаю, звучит это как сущий бред, и мне стыдно, но, я... честно! пытался себя пересилить все эти дни...       - А со мной вместе вам тоже будет страшно выйти? - перебил, перекрывая поток спутанных излияний, Гилберт. Саша пожал плечами. Тогда Гилберт предпринял ещё одну попытку: - Вам необходимо начать выходить, ваше благородие. Ведь осенью вас ждёт поступление, а этого невозможно будет достичь, если продолжать прятаться.       - Школа... - больше похожая на судорогу, улыбка тронула искусанные губы, - Да для меня ли это теперь?.. Всего лишь мечты.       - Что за глупости! - отрезал Гилберт и, ответив на удивлённый Сашин взгляд решительным, почти раздражённым взором, сел рядом с ним, - Придите, наконец, в себя! - вы всё ещё способны на то, чего хотели, просто вам требуется время, чтобы восстановиться и свыкнуться с новым положением вещей! Когда мы перестали молчать, мир откликнулся на наши просьбы - и вот мы одни, нет рядом никого, кто мог бы помешать вам стать тем, кем вы всегда мечтали быть! И я по-прежнему готов помогать вам! Ваша задача теперь просто взять от этих возможностей столько, сколько вы способны унести!       - В том-то и дело... - прошептал Саша и закрыл глаза, отворачиваясь, - ...что я не способен. Я не знаю, как теперь быть.       - Чего вы боитесь? - повторил Хофманн.       - ... Разрушиться, - подумав, отозвался Саша, - Если впереди меня ждёт что-то... я не хочу, чтобы моя жизнь продолжалась.       - Так, довольно... идём! - сказал Гилберт, беря его за локоть, на что Александр попытался отнять руку обратно:       - Не хочу!       - Не бойтесь, мы не станем выходить наружу, - он тянул его через комнату: Саша всячески упирался, и на момент, когда они-таки приблизились к двери, Гилберт успел устать так, будто тащил карету, а не брыкающегося недоросля.       - Да чего тебе?! - Саша недоумённо, с испугом переводил взгляд с него на дверь, - Я не пойду! Хватит!       - Хватит упиваться собственной безысходностью! Или вы решили сдаться?! Я здесь, я держу вас за руку, и за дверью нет ничего, что могло бы вам навредить! - он подтянул опешившего Сашу к себе, переплетая его пальцы со своими. Понизил голос: - Смотри на меня, liebe. Дыши. Ответь мне: тебе по-прежнему страшно?       Некоторое время Орлов вглядывался в дверь из-за его плеча, напряжённо сглатывая, после чего, наконец, выдохнул:       - Д-да. Но, не так.       - А как?       - ... Меньше?.. - Саша зажмурился и выдохнул.       - Умница, - улыбаясь, он наклонился к юноше и, мягко вобрав его губы в поцелуе, осторожно взял за плечи. За время, прошедшее с той роковой ночи, он понял, что физическая близость и занятие любовью, каким бы парадоксальным это ни казалось, помогали Александру успокоиться и стать более доверчивым. Правда, любое силовое проявление желания теперь пугало его, так что Гилберт при соприкосновении с ним старался быть максимально бережным и предсказуемым. Так он стал использовать это как способ прогонять страхи своего подопечного, а также всячески воздействовать на него. И сейчас ему было нужно, чтобы юный граф вернулся к своему прежнему образу жизни.       Саша задышал тревожнее и чаще, когда Гилберт прижал его к себе, и, ласково огладив короткие вьющиеся волосы, скользнул подушечками пальцев в безмолвной нежности по острой скуле и горячим устам, после вновь поглощая их и чувствуя как напрягшееся было тело в его руках постепенно тает, сдаваясь и опасливо разрешая действовать дальше.       Тогда он сделал шаг вперёд и мягко прислонил Сашу спиной к двери. Тот сначала и не понял, увлечённый блаженством любовных изысканий - даже хихикнул, ощутив игривую щекотку под подбородком - но в следующий момент осознал, что происходит и отчаянно вздрогнул, буквально врос в пол, глядя на гувернёра испуганно и обвиняюще одновременно. Так смотрит обманутый ребёнок, которому пообещали прогулку в волшебную страну, а позже сообщили, что таковой не существует.       - Всё в порядке, - Гилберт улыбнулся, осторожно растирая мигом заледеневшие руки в своих ладонях, - Ты так стоишь уже долгое время. Дверь - это просто дверь. За ней такой же мир, как и здесь - в твоей комнате, понимаешь? - Саша ничего не ответил, глядя на него как-то растерянно, но страх начинал постепенно улетучиваться из его глаз и всей, казалось бы, обессиленной фигуры.       Дождавшись, пока юноша окончательно успокоится, он позволил ему вернуться обратно к кровати. А вечером, когда Орлов уже заснул, Гилберт потихоньку раскрыл дверь настежь и лёг обратно. Он не опасался, что их кто-то может застать в таком виде - в имении давно уже знали, что молодой барин после болезни помутился рассудком и стал что дитя малое: всего боится и не может оставаться один. Посему, присутствие в его постели мужчины ни у кого не вызывало вопросов, каковые могло бы породить там наличие женщины.       Проснулся Гилберт от Сашиного вопля и жгучей боли - Орлов намертво вцепился ему в руку, в слепом ужасе глядя сквозь синие ночные сумерки в открытый дверной проём.       - Не бойтесь, ваше благородие, - Гилберт с трудом отцепил от себя окаменевшие пальцы, - Это я открыл дверь. Вам нужно привыкать к тому, что она теперь постоянно будет открытой. Особенно ночью.       - З-за?!. - на грани истерики, Саша согнулся пополам и уткнулся лицом в колени, силясь унять своё вмиг обезумевшее сердце, - За что ты меня...       - Напротив, mein lieber, - вздохнул Хофманн, набрасывая на сгорбившегося юношу одеяло и обнимая трясущееся тело, - Я не намерен вас хоронить живьём, потому вынужден быть жестоким. Вот увидите, вы привыкнете к ней также, как привыкли к закрытой. Как же вы на войне собрались сражаться, если боитесь дверей?       - Лучше война! - промычал из-под одеяла Сашка, - Там тебя либо убили, либо нет! - на что губы Гилберта дрогнули в грустной улыбке. Он покачал головой:       - Открою вам секрет, ваше благородие: вся жизнь - это война. И вы пока ещё живы. Поэтому, маленький мальчик, коль не хотите прослыть трусом - извольте бороться! - после чего лёг и спустя некоторое время погрузился в сон.       Саша так и просидел на кровати до самого рассвета.

***

      Утром же Гилберт по пробуждении обнаружил, что постель рядом с ним пуста. С изумлением - и даже лёгким испугом - он не обнаружил Саши и в комнате. Тогда, поспешно одевшись, он вышел из спальни и, обойдя весь этаж, узнал от мимо проходившей Марфы, что барин с утра ходил по дому, сам завтракал, а сейчас сидит в беседке, чего от него никто не ожидал!       Гилберт пару секунд даже не мог сообразить, о чём ему толкуют - до того невероятным ему это казалось. Но после, наконец приняв услышанное, метнулся на улицу, дабы увидеть чудо своими глазами.       Из беседки - в этот период уже зазеленевшей молодой листвой, и впрямь доносились резкие, громкие звуки - казалось, кто-то трёт металлом об металл.       Приблизившись, Гилберт обнаружил, что Саша сидит на скамье и точит бруском саблю - ту самую, которой некогда получил рану. Рядом с ним лежала вторая.       - Ваше благородие... - выдохнул Гилберт, всё ещё с трудом веря своим глазам. Ещё вчера Орлов был чуть гуще киселя, боялся каждого шороха, и Гилберт уже опасался, что всё потеряно и Саше уготована печальная жизнь комнатного растения. Но вот он - сидит и как ни в чём не бывало полирует сабельку! Воистину, чудо почище Христова воскресения!       - А, Гилберт, - Саша поднял на него не то чтобы угрюмый, но вполне спокойный взгляд, - Доброго утра.       - Как вам это удалось? - Гилберт ничего не мог с собой поделать - его губы сами собой растягивались в широкой улыбке, исключавшей всяческий пафос и потуги на авторитет, кои ему частенько приходилось использовать в последнее время, дабы заставить Орлова хоть как-то проживать свою жизнь.       - Вы вчера назвали меня трусом, - Саша посмотрел на него с вызовом и, пожалуй, холодно, - Однако, как видите, я не «маленький мальчик». Извиняйтесь немедленно или я снесу вам голову, - это было произнесено так спокойно, что Гилберт не понял - шутит он или же всерьёз говорит.       - А... я... прошу прощения за нанесённое оскорбление, ваше благородие, - Хофманн, изо всех сил пряча улыбку и свою растерянность, смиренно поклонился, - Признаю, что вёл себя недостойно и грубо. Можете сносить голову, если это удовлетворит вашу обиду, - и замер, прекрасно зная, что ничего ему не грозит.       - ... Нет уж, живи, - подумав, Орлов хмуро спрятал саблю в ножны, - И... раз ты вытащил меня наружу, то давай снова возобновим занятия. Я всё ещё хочу выдержать экзамен.       - Ваше благородие, что с вами случилось? - насторожился Хофманн, - Я вас, признаться, не узнаю.       - Да... - досадливо дёрнул плечом Сашка, - Просто я так зол - ты не представляешь! Не столько на тебя, сколько на себя: подумать только - чуть не замуровал себя в комнате! Сейчас вспоминаю и думаю: «Стыд какой!» Непростительная, смертная глупость! И трусость. Я испугался, что не справлюсь. Как будто, проиграв однажды, потерял всё и перестал быть человеком! Как будто перестал быть достоин всего того, чего хотел достичь, только потому что меня застали врасплох и я ничего не смог сделать! Теперь понимаю, что на самом деле мир остался тем же, а я могу стать любым, лишь поверив в то, что это возможно.       - Эврика, ваше благородие! - Гилберт засмеялся и сел рядом с Александром, чьи губы вдруг изогнулись в ответной улыбке, заставив сердце Хофманна заметаться в радостной надежде, что прежний Саша всё-таки способен вернуться назад. - Если бы вы знали, как я горд за вас... Это воистину чудо, - Саша ничего не ответил на это, только вернулся к своим саблям. Гилберту показалось, что он смутился.       - И чем же вы намерены заняться сегодня? - спросил Хофманн, чтобы как-то сменить тему.       - Хочу вернуться к фехтованию, - промолвил Саша, - Все в отъезде, так что ругаться некому. За учителем я уже послал.       - Ах, некому... Да неужели? - насмешливо хмыкнул Гилберт, на что Саша прыснул и, иронично покачав головой, продолжил точить.       Всё шло по мнению Гилберта как нельзя лучше: полдня он наблюдал на свежем воздухе, как Саша остервенело рубит соломенные чучела, которые уже знакомый Хофманну рослый мужчина привёз с собой на бричке.       Параллельно Хофманн составлял учебные планы на сегодняшний и грядущие дни, и наслаждался тем, как скоро к его любви возвращается былая лёгкость и ловкость движений. В моменты обращения с оружием его красота приобретала то совершенство силы, при взгляде на которую в душе разгорался несравненной теплоты огонь - то ли восхищение, то ли вдохновение, способный подарить крылья даже самым отчаявшимся. Хотелось встать рядом с этим пылающим созданием и прошептать: «Я за тобой куда угодно, только останься со мною». Должно быть, именно за такими и идут на смерть стотысячные армии, ведь в этом мире так мало того, за что действительно стоит отдать жизнь. Разве что... за любовь, улыбку, совершенство. Как мало и как много это! Он понял, что сильный и смелый, мужественный Александр ему нравится несоизмеримо больше того запуганного и обессиленного мальчика, коим он был лишь вчера, и решил во чтобы то ни стало сохранить его таким - сохранить его злость и его улыбку как гарант того, что этот васильковый взгляд никогда не угаснет по доброй воле.       К концу тренировки, начисто забыв о бумажной работе, он осознал, что слишком размечтался, наблюдая за Сашей, и что пора бы позаботиться об этом, пока всем не стало заметно его состояние. Не зная, куда деться, он сильно ущипнул себя за ногу и поморщился - боль слегка помогла, но в следующее мгновение жаркие фантазии сменились не менее волнительными воспоминаниями о вечере в охотничьем доме, где боль была лишь началом удовольствия. Тогда он принялся в уме складывать и вычитать числа. Когда он дошёл до умножения и почувствовал, что готов встать и уйти, Александр окликнул его:       - Герр! Когда у нас урок?       - Через час, ваше благородие, - отозвался Гилберт, стараясь не смотреть на то, как Саша подходит к стоящей у входа в конюшню бочке с водой, скидывает рубашку, после чего омывает лицо и шею, подставляя весеннему ветру разгорячённое и налитое свежей энергией тело. Решив не испытывать понапрасну судьбу, он поспешил удалиться, и остаток времени до урока провёл в своей комнате в попытках отвлечься на уже набившего ему оскомину Гольбаха, которого он, отчего-то, почти с яростным, самому ему непонятным упорством пытался одолеть вот уже который день. Но мысли неизменно соскальзывали с заумных рассуждений на то, что они с Сашей уже давно не были по-настоящему близки - в силу обстоятельств, дело обычно оканчивалось поцелуями и, в лучшем случае - удовлетворением рукой, после чего ни Саша, ни он сам не были уже на что-либо способны, придавленные безысходными настроениями.       На самом деле, - как с невесёлой усмешкой заключил про себя Гилберт, - любовь для них обоих в связи с последними событиями стала средством, а не целью, что было ему совершенно не по душе. Он скучал по тем временам, когда целовал Сашу, потому что не мог не целовать, а не затем, чтобы успокоить его или заставить сделать что-то, по его мнению необходимое для улучшения состояния своего подопечного.       Спустя мгновение он понял, что устал - безмерно устал тащить эту ситуацию и ждать, когда же сможет позволить себе просто любить - безо всяких условий и страхов.       «Однако, сейчас я сильнее него, а значит, не могу позволить себе сдаться... - вздохнув, Хофманн спрятал лицо в ладонях, - Иначе больше никогда не увижу прежнего Сашу. Просто жить и верить в то, что однажды он сам вернётся - слишком ненадёжная позиция. Мне нужно перестать обращаться с ним, как с больным, иначе он им и останется. Ведь, стоило вступить с ним в конфликт - и он тут же воскрес! Пожалуй, сейчас это будет лучшим решением...» - на том и утвердился, вставая из-за стола и направляясь в учебный класс.       Александр уже ждал его: развалившись за столом, он, подперев щёку рукой, отстранённо созерцал птиц, теснившихся за стеклом на карнизе.       - Ах, вы здесь... Замечательно, - обронил Гилберт, выдвигая доску на середину комнаты и открывая учебник на запланированной теме, - В таком случае, начнём: «История права государства Российского. Образование Русского государства и развитие права XIV - начала XVI веков»...       Первые полчаса Александр слушал и даже что-то помечал пером у себя в тетради, а после его взгляд остекленел и смотрел уже куда-то в столешницу. Мыслями же Орлов явно унёсся в неведомые дали. В итоге Гилберт не вытерпел и, не прекращая рассказывать, зашёл Саше за спину и ткнул линейкой меж лопаток, заставив того мгновенно подскочить и выпрямиться.       - Просыпайтесь, ваше благородие. На занятиях не подобает сидеть, развалившись как в триклинии: даже если бы мы обсуждали с вами римское право, мы остаёмся в России.       - Я устал, - зевнув, проворчал Орлов, - Скоро там конец твоей лекции?       - Тц-тц-тц, Александр Григорьевич... А ведь мы только начали... - медленно, растягивая слова, заметил Гилберт, разворачиваясь к нему спиной, - ...и вы уже просите пощады? Или я ослышался? - после чего, встретив недовольный взгляд задетого за живое Сашки, с едва заметной улыбкой продолжил вещать. Что ж, барин сам предложил возобновить занятия, и кто Гилберт такой, чтоб вставать на пути у столь безудержной тяги к просвещению? - втайне же он ликовал, ведь у него получилось добиться своей цели - Орлов уже взъелся на него, и теперь непременно попытается что-нибудь выкинуть, дабы отомстить. Даже интересно, чем всё в итоге обернётся?..       Через какое-то время он заметил, что Саша вновь прекратил писать и, подперев голову рукой, смотрит украдкой то в тетрадь, то на него, пряча глаза за ресницами. И, казалось бы, ничего странного в том нет, если бы ни подозрительная, плутоватая скованность, исходившая от юноши, разлившаяся в воздухе подобно тяжёлому и влажному туману. Внимательно присмотревшись и мимолётно отметив про себя необыкновенно прелестный румянец на щеках барчонка, Гилберт вдруг понял, отчего тот всё время держит руку под столом.       Он прекратил диктовку, да так и застыл, растерянно глядя на Орлова, губы которого в ответ изогнула такая дьявольская и шкодная ухмылка, что Гилберта невольно прошибла дрожь: нахальная, она так и дышала мстительным озорством и соблазнительным призывом одновременно.       Ему потребовалась минута, дабы отойти от столь вопиющей наглости, после чего, с титаническим трудом взяв себя в руки, Гилберт как ни в чем небывало продолжил диктовку, демонстративно отвернувшись от Саши, чей взгляд, однако, с этой минуты стал восприниматься им как близость раскалённой кочерги: и повестись стыдно, и игнорировать невозможно.       Как-то между двумя параграфами он не выдержал: вновь кинув взгляд на ученический стол, обнаружил, что Орлов стянул с шеи платок и, расстегнув ворот рубашки, откинулся на спинку стула, утомлённо прикрыв глаза. В классе стоял летний послеполуденный зной и, не знай Гилберт, чем занимается этот бесстыдник на самом деле, решил бы, что его в край разморило духотой. Он усмехнулся и подошёл:       - Руки на стол, ваше благородие, - он красноречиво постучал пальцем по дереву.       - Это-то ещё зачем? - пробурчал Александр, - Я и так сижу прямо.       - Недостаточно прямо. Прямо - это с расправленной спиной, руками на столе и законспектированной лекцией в тетради. А я её у вас не наблюдаю. Впрочем, наблюдаю иное...       - Мне жарко, герр, и у меня уже попросту нет сил слушать всю эту чушь! - тут же заныл хитрец, закатывая глаза.       - Кому этой осенью поступать в школу - вам или мне?! Я не собираюсь сдавать экзамен за вас, ваше благородие, и «эта чушь» - юриспруденция, которой вы так жаждали заняться ещё утром!       - Да! А теперь жажду заняться чем-то другим! - с надоедливой интонацией протянул Сашка, породив своей репликой целую орду неприличных мыслей в голове наставника, - Да что ж ты за человек такой, Гилберт?! - король зануд из мира зануд!       - Так вы не достанете рук?       - Дались тебе мои руки!.. - и, узрев, как потерявший терпение Гилберт схватил его за предплечья, завопил: - Ай, убивают! Больно! Мне больно! Пусти!       - Schweigen! - зажав ему рот и всё ещё пытаясь достать одну из рук на свет, прошипел Гилберт, - В самом деле, Саша, вы как дитя малое!..       - А ты, Гилберт, ко всем детям лезешь под парту? - со смехом пробубнил ему в ладонь тот и, охнув от мстительного шлепка по ноге, захохотал ещё громче, борясь с удвоенной силой.       И Гилберт, слыша его смех, по которому за весь этот тёмный период успел истосковаться, как по весеннему солнцу, чуя его горячечный азарт и ребячество, внезапно сгрёб его сзади за плечи, и - сжав в объятиях так, что бурная волна на секунду стихла, - поцеловал в ошалевший, распахнутый в улыбке рот, чувствуя, как Саша задохнулся в остатках веселья и смятении. В этот миг им овладела хорошо знакомая жажда, скользнувшая ладонями вниз по рукам барчонка и смявшая его пальцы в слепом сладострастном томлении.       - Гилберт... - не слушая, он впился в шею глубоким поцелуем, пробираясь под рубашку на груди Саши, чувствуя ослепительную вспышку его жара и громкое, отчего-то выпуганное дыхание.       - Гилберт, н-нет... - стук его сердца и терпкий запах чистого, неподатливого тела погрузили его в безумный угар, заставлявший рвать проклятую одежду, что мешала добраться и ощутить в полной мере уже долгое время алкаемое тело: горячую, нежную кожу, упругую плоть, так приятно пружинящую под пальцами, твёрдые от напряжения соски... Это охотничье, вакхическое наслаждение овладения тем, что тебе не принадлежит...       - Я СКАЗАЛ «НЕТ», ТЫ!.. - он замер, прислушиваясь к звону в ушах и тяжёлому, загнанному дыханию в своих руках, что со свистом вырывалось из оскаленного рта Саши - намертво вцепившегося пальцами в платок на шее и грозя задушить его в порыве не то злости, не то ужаса.       - ...П-прости, - прохрипел он, на что Орлов, всё ещё с яростно остекленевшим взглядом, выпустил его и судорожно запахнул рубашку; переплёл руки на груди, спрятал глаза и отвернулся. Во всей его фигуре чудились всепоглощающая растерянность и замешательство с уже угасающей ожесточённостью борьбы.       - Забылся... - Гилберт прокашлялся, и что есть силы сжал в пальцах деревянную спинку стула, на котором сидел Саша, с трудом унимая разбушевавшееся желание внутри себя, после чего, глубоко вдохнув и выдохнув, негромко спросил: - Я напугал тебя? - он осторожно положил руку на плечо юноши и тот, едва уловимо напрягшись, раздражённо замотал головой, словно бы злясь на него, но ещё сильнее на самого себя. Его грудь в оковах рук раздувалась, как кузнечные меха.       - Больше не буду. Прости меня, ладно? - однако, заглянув ему в лицо, Гилберт обнаружил там столько вины, что даже впал в замешательство. Он-то опасался, что теперь стал врагом.       - Я... - заикнулся тот, глядя так, что Гилберту захотелось провалиться на месте, - ...не знаю... - пресекая грозящий обрушиться на него поток оправданий, Гилберт обнял его, чувствуя, как Саша быстро выпростал руки и с крепким поцелуем обвил его за шею, перехватывая инициативу:       - Прости, прости... Я люблю тебя, - быстро и тревожно зашептал он, - Я не хотел... экий дурак... - его глаза подозрительно покраснели - казалось, он едва сдерживает слёзы досады; каждый изгиб тела говорил о разрывающем его изнутри чудовищном напряжении. И Гилберт, ощущая это, не знал, как ему успокоить этот шквал.       - Вздор... ты не должен, - поглаживая его по спине и утешительно лаская его ладонь в своей, Хофманн, чувствуя, как тайком разрывается сердце от нежности и ядовитой боли, тихонько целовал его в затылок и шею, - Ты ничем мне не обязан. Ты никому ничего не должен, слышишь? Я неправильно тебя понял, прости... - так они просидели ещё какое-то время, после чего занятие всё же решено было завершить, и слегка повеселевший Саша отправился в свою комнату - переодеть порванную рубашку, а Гилберт - всё ещё взбудораженный случившимся - отошёл к окну, глядя на собравшиеся в небе свинцовые тучи.       «Кажется, со мной что-то не так...» - нечто внутри возмущённо всколыхнулось и Гилберт поморщился, сжав в пальцах переносицу:       «Знаю, знаю... кто угодно бы решил, что он просто дразнится, подлец... Однако... неужели он не понимал, что провоцирует?! Да ещё и так откровенно, абсолютно бездарно...» - в небе загрохотало и по подоконнику зашлёпали тяжёлые капли. Первый дождь этого лета.       Он чувствовал, что случившееся сегодня недоразумение - только начало, однако не понимал логики действий Орлова, и от этого ему становилось не по себе. Затаённое чувство стыда, досады и тревоги охватывало его и, прокатываясь холостым томлением по телу, оседало в груди глухим недовольством. Острое чувство, что его обвели вокруг пальца раз за разом наталкивалось на скалу неумолимого разума, говорившего ему о неустойчивом состоянии Саши, в котором судиёй ему мог быть разве что Господь. Да и сыграть тот испуг и вину, что ему довелось лицезреть, юнец бы не смог. Несмотря на всё своё шельмовство, натуру Орлов имел до смешного простую и честную, и ложь явно не была его сильной стороной.       «Мне нужно успокоиться... - он с силой провёл ладонями по горящему от гнева лицу, ощущая стучащую в висках кровь, - Всего лишь недоразумение. Он не подразумевал ничего унизительного, он лишь... защищался», - с трудом, но Гилберт признавался, что ему не показалось - в тоне Саши мелькнуло презрение, как будто до него дотронулось что-то невыразимо мерзкое, недостойное, враждебное. Так пинает ногой грязного нищего, посмевшего притронуться к его пурпурной мантии высокомерный монарх.       Гилберт не понимал, отчего вдруг так остро в нём отозвалось это, но в глубине души знал ответ: было задето его достоинство. Он с лёгкостью бы мог перенести любой отказ, но не тот, что, помимо бескомпромиссного «нет», добавлял: «Потому что ты ничтожество».       Ему потребовалось изрядно времени, дабы прийти в равновесие и таки убедить себя в том, что даже если всё было так, как он это понял, в тот момент Саша говорил вовсе не с ним.       «Он говорил со своей матерью, - Хофманн, не отрываясь, глядел в окно на гнувшиеся от штормового ветра деревья и кусты, чувствуя, как от осознания этого факта боль в груди понемногу складывает свои шипы, - Ведь после он стал совершенно иным... Я не должен вестись на это...» - однако, проще было сказать, чем сделать. Впоследствии он не раз замечал, что реагирует на малейшие подколы Саши чуть более болезненно, чем ему бы того хотелось, словно с него содрали кожу. И также Гилберт невольно стал вести себя с ним строже, отмечая порой, что испытывает страшное желание выдрать обнаглевшего юнца, как сидорову козу. Но, если бы Гилберта спросили, в чём же именно так «обнаглел» барин, то он бы не смог ответить внятно - Саша его просто раздражал, вызывая целую гамму мучительных чувств, похожую на ту, что обуревала гувернёра в начале их знакомства, но теперь имеющую скорее привкус горечи.       Саша же, словно бы чувствуя это напряжение, держался от него подальше, большую часть времени проводя за занятиями фехтованием и уединённой охотой с Чарой. Но однажды, в один из ясных погожих дней конца мая, он неожиданно позвал его с собой.       - Что-то вы мрачнее тучи, герр, - заявил он за завтраком невыспавшемуся Гилберту, который, хмуро глядя в свою чашку, думал о том, что любовь - это явно занятие не для него: слишком много нервов в обмен на луч радости, в его случае ставший в последнее время совсем крохотным.       - Ничего особенного, ваше благородие, - холодно отозвался Гилберт, - Спал посредственно.       - Да? И что же помешало твоему сну? - Саша улыбнулся так, будто спрашивал: «Что-то знакомое, не находишь?»       - Гольбах, - буркнул Гилберт, хотя больше всего на свете на язык просилось : «Ты - проклятый!»       Саша вновь начал ему сниться - даром, что проводил с ним каждый божий день. Бывало, проснётся Гилберт утром и ругается, осознавая, что не успел он расстаться с постылым недорослем, как вот уже новое занятие на носу.       Во снах его Саша был прежним - весёлым и бесстрашным, мило-озорным, и никогда - холодным. В реальности же всё было иначе: как бы ни смеялся Александр, как бы ни шутил и ни паясничал, ни ласкался к нему - Гилберт чувствовал в ответ одну лишь боль и настоящее чувство потери - как будто того Сашу, которого он так любил, чей свет сводил его с ума, вдруг заменил иной - бесчувственный и лживый в глубине своей.       «Что же делать?» - этот вопрос не отпускал ни днём, ни ночью, отдаваясь в глубине сердца безответной, болезненной тревогой. В надежде, что со временем сможет отыскать выход, он проживал день за днём, пытаясь относиться к Орлову, как к своему воспитаннику, не более. Кажется, самого Сашу такой расклад даже устраивал, и он отдалялся от него всё больше и больше.       Однако, сегодня явно что-то шло в его сумасбродной голове по-другому:       - Гольбах? - Саша усмехнулся, - Ты, Гилберт, в своём репертуаре. Я уже по фамилии слышу, что это кто-то страшно занудный.       - Называть фундаментальность занудством ваше право, - только и ответил Гилберт, промокая салфеткой губы, - Но, в таком случае не рассчитывайте на уважение в учёных кругах... Впрочем, вряд ли вы вообще изберёте для себя подобное общество.       - Когда ты начинаешь говорить таким тоном, ты разбиваешь мне сердце, - хмыкнул тот, - И в чём же я провинился теперь? - взглянув на него, Хофманн промолчал. «Ты больше меня не любишь» как нельзя лучше выражало причину его состояния, но Гилберт скорее бы застрелился, чем признался в том. К тому же, он понимал, что сам Саша и не подозревает о собственных изменениях и по-прежнему считает, что между ними всё идёт как прежде, однако... от этого было не легче. И потому он ответил:       - Ни в чём. Просто сегодня я не в добром расположении духа.       - Что ж, я сделаю вид, что поверил тебе, - нахально ухмыльнувшись, Сашка поднялся с места и, обойдя стол, ласково зарылся пальцами в его волосы на затылке, от чего Гилберт испытал смешанное чувство удовольствия и раздражения: - Мы едем сегодня на охоту. Тебе нужно развеяться.       - Не думаю, что это хорошая идея, - не в силах заставить себя уклониться от ласкающей его руки, Гилберт закрыл глаза, пытаясь удержать себя в рамках и не сболтнуть чего-то опрометчивого, - В конце концов, доселе вы прекрасно обходились без меня.       - А, так вот в чём дело! Гилберт... ты хотел услышать, что я соскучился? - Саша превосходственно улыбнулся и склонился к его лицу: - А ведь ты прав, mon cher - я действительно жажду провести с тобой время... - он медленно, почти задумчиво огладил кончиком пальца губы и подбородок Хофманна, на что тот надменно опустил глаза, не желая встречаться с ним взглядом, - ...Без Гольбаха, юриспруденции и треклятой математики. Только ты и я. И лес, - некоторое время они молчали, после чего Гилберт нехотя выдохнул:       - Хорошо. - на что Сашка просиял и, коснувшись мимолётным поцелуем его губ, унёсся собираться. Хофманн же - помрачневший, казалось бы, пуще прежнего, удалился в свои покои. Он пытался решиться на сложный разговор с Александром: возможно, если он выскажет ему свои опасения, Саша задумается и решит для себя - прав Гилберт или нет. Быть может, таким и станет конец их любви - пустым и оттого страшным?..       По лесу ехали молча: Саша, перекинув ремень ружья через плечо и дразня рукой восторженно прыгавшую рядом с лошадью Чару, то и дело бросал на Гилберта странный, плутоватый взгляд. Пели птицы, полуденный зной косыми солнечными лучами настигал их сквозь листву, ещё не успевшую потерять свою майскую свежесть. В лесу пахло землёй и сосновой смолой.       Гилберт, размеренно покачиваясь на лошадиной спине, погрузился в собственные невесёлые думы. Аромат цветущих повсюду ландышей словно бы в насмешку так и контрастировал с повисшим меж ними напряжением и замешательством. Нежный и звонкий, он вкрадчиво обволакивал всадников незримыми руками, напоминая о прелести и привольности текущей жизни, которую ни один из них, увы, сейчас был не в силах разглядеть из-за собственных демонов, теснившихся в голове.       - А помнишь... - Гилберт вздрогнул, выныривая из мрачного омута и переводя рассеянный взгляд на едущего рядом Сашу, - ...как мы этой же дорогой ездили уже?       - Что? - он не понял сначала, что происходит, но, натолкнувшись на неожиданно жаркий и смущённый взгляд из-под ресниц, понял, что Орлов что-то задумал.       - Я дал тебе возможность вести нас, и мы тут же поехали в сторону охотничьего дома, - пояснил Саша с плутоватой улыбкой, - Ай-яй-яй, и о чём это уважаемый учитель сейчас думает?       - Ч-что? - задохнулся в растерянности Гилберт, - Вообще-то, я думал, что это вы едете по конкретному пути! У меня и в мыслях не было...       - Ох, да не отпирайся, - Саша подъехал к раздосадованному гувернёру вплотную и, положив ладонь ему на бедро, склонился к уху: - И что ж с того, что ты думаешь обо мне?.. - Гилберт, всё ещё кипя от непрошенного смущения, и не зная, что сказать, просто отвернулся, предоставляя Орлову думать, что угодно. Тот продолжил: - Я не против. В конце концов, ты только мой... - Гилберт пытался судорожно сообразить, что ему делать, и куда деваться: Саша был так близко, что он почувствовал, как внутри поднимается гремучая смесь из плотского желания и душевной боли. Но разум будто парализовало. Он вообще не понимал, с чего, ранее избегавший его, Орлов вдруг проявил подобную горячность.       - А знаешь... у тебя очень красивые ноги, - Сашина ладонь скользнула по его бедру вниз, к колену и обратно, с лёгким нажимом затем перебравшись на пах, - Глядя на них, я вспоминаю, что ты немногим меня старше... - Гилберт ощутил, как у него мгновенно онемели спина и затылок, ладони вспотели, а разум начал стремительно стираться в ничто под напором только и ожидавшей своего часа чувственности - этого своенравного чудища, не на шутку раздраконенного с предыдущего раза.       - Я хочу их, - наседал тот, - Покажи мне свою любовь, - его голос сделался бархатным и тихим, а дыхание влажно-тяжёлым. С ужасом и восторгом Гилберт ощутил, как пышущее жизненной свежестью тело приникло к его плечу, окатывая с головы до ног громоподобным сердечным ритмом.       - Не нужно... ваше благородие. Это неподходящее место для подобного рода игр, - с трудом оторвав, казалось, ставший пудовым взгляд от медвяной синевы радужки совсем рядом, Гилберт натянул поводья, намереваясь продолжить путь, однако Саша быстро вцепился в луку́ седла и запальчиво прошептал:       - Ха, боишься? - на что Хофманн чуть было не расхохотался.       - Очень... - ответил он, и, не вынеся напряжения попытки удержать поводок своей похоти, приник к соблазнительно улыбающимся устам.       «...но не тебя».       Саша тут же перешёл в наступление, заключая его лицо в капкан ладоней и поглощая его рот своим, после чего спустился рукой к паху и принялся поглаживать и массировать уже и без того напрягшийся член Гилберта.       - Слезай, - вдруг низко и хрипло пророкотал он, и Гилберт внутренне так удивился этой неожиданной перемене, что выполнил приказ не раздумывая. Лишь уже стоя на земле, он понял, что не знает, почему подчинился этому негромкому, но словно бы ударившему под дых голосу.       Саша же, соскочив с Шарля, рысью кинулся к нему, схватил за руку и поспешно увлёк с дороги в кусты волчеягодника, где, прижав к дереву, продолжил целовать, постепенно спускаясь в своих лобзаниях всё ниже: обласкав горящие губы, нежно прикусил судорожно сглатывающий кадык на пульсирующей от волнения шее, кое-как расстегнув одежду на груди (нетерпеливым попыткам разорвать её Гилберт решительно воспротивился), прошёлся влажными губами и языком по разгорячённым, плавным изгибам торса, после чего алый рот обхватил недвусмысленно выпирающий под тканью бугор, дразня его невинными щенячьими ласками, медленно потираясь об упругую поверхность.       - Ай! - ощутив острые зубы, Гилберт упёрся ладонью в горячий лоб Орлова, и, глядя в сверкающие жадным вожделением глаза, с улыбкой прошептал:       - Полегче, волчонок, мне он ещё пригодится... - после чего, склонившись, покрыл жадно-требовательными поцелуями соблазнительно раскрасневшиеся щёки и губы Саши; легонько толкнул его ногой, вынуждая упасть навзничь и, глядя как юноша приподнимается на локтях, поставил облачённую в сапог стопу ему на плечо, наблюдая за лёгким удивлением барчонка, быстро перетекающим в заинтересованное томление.       - Оближи его, liebe, - он с затаённым торжеством следил за тем, как Александр медленно - будто нерешительно, приникает поцелуем к мягкой коже голенища, а, впоследствии сообразив, вытирает рукавом куртки носок сапога, и неспешно, со всей прилежностью, не пропуская ни единого сантиметра, завершает свой любовный поход на самом кончике.       Глядя на это зрелище, на трепещущие пушистые ресницы, нежные веки, и сочно-сладострастный тон цветущих юношеских уст, он не представляет, как возможно сдержаться и не сорвать эту красоту здесь и сейчас; как не растерзать её на тысячу фейерверков из наслаждения и стонов в обрамлении жара переплетённых тел?..       И вот, когда Гилберт был уже в шаге от того, чтобы спустить своего зверя с цепи и разорвать возлюбленного прямо под этим деревом, в окружении ядовитых огней, Саша сам прижал его к земле и, сев сверху, жарко выдохнул в лицо:       - Mon Dieu, так хочу тебя трахнуть, ты не представляешь!.. - от такого заявления Гилберт просто впал в ступор, парализованный силой противоречия захлестнувших его чувств: безумным возбуждением с одной стороны и возмущённым протестом с другой. К тому же, он не сразу понял, что Саша имеет ввиду, в первую секунду решив, что Орлов отчего-то разозлился и говорит о желании его избить.       Лишь глядя в пышущее жаром томления лицо юноши, его влажные от похоти глаза и каменную твёрдь, упершуюся ему в бедро, Хофманн сообразил, чего от него хотят.       - Разумеется, золотце... - решив немного поиграть с ним, Гилберт многообещающе, опасно улыбнулся и, огладив тыльной стороной пальцев раскалённые уста, бывшие к нему так близко, что почти впечатывали в горько пахнущую зелень и сухие остатки прошлогодней листвы, прошептал: - Но сначала расскажи мне, Tierchen, как же ты собираешься меня брать? - он был столь очарователен в своём мужественном порыве победить любой ценой, что Гилберт ни на секунду не усомнился в том, у кого клыки длиннее.       «Мой милый господин, ты переоцениваешь мою выдержку...»       В следующую секунду он рывком перевернулся и, перекатившись, притиснул Сашу к земле, слыша его изумлённый вскрик и мгновенно ставшее загнанным дыхание. Он почти кожей ощутил, как заледенел Саша, и как во мгновенье что-то поменялось меж ними: будто вскрылась корка, с некоторых пор покрывавшая его душу, и из рваной раны хлынула горячая, так долго алкаемая им искренность - та амброзия, что когда-то опьянила его и привязала к этому мальчику почище любого зелья. Но сейчас эта искренность была пропитана кроваво-терпким страхом.       Вдавив его руки в сладко пахнущую лесную подстилку, Гилберт жадно вобрал растерянно онемевшие губы; вслед за чем, едва удерживаясь от того, чтоб не впиться зубами в беззащитное горло и, ласково сжав, оставить розовый отпечаток на шелковистой, нежной плоти, глухо промурлыкал в обнажённую шею:       - Так как же ты хочешь взять меня? - и, почувствовав, что Саша затих окончательно, более того - закрыл глаза, Гилберт, опомнившись, ослабил хватку, а после, уже нежнее, успокаивающе коснулся его щеки поцелуем.       - «Чьи это лошади?» - внезапно, как гром средь ясного неба, раздалось с дороги. Оба замерли, не в силах выдавить и звука.       - «С сумками - не бесхозные, видать!» - видя вспыхнувшую в глазах Саши тревогу, Гилберт поспешил отстраниться, и Орлов, чья одежда в отличие от его, была в относительном порядке, тут же подорвался и нырнул в кусты, а после раздался его звонкий, но всё ещё охрипший голос:       - «Уже и по нужде отойти нельзя, набежали сразу!»       - «Ох, барин! Эт-то ваши что ли?!»       - «А чьи ж ещё? - неуверенный прежде, тон засочился злостью - уязвлённой и отчаянной, - Ну, чего встали, дармоеды, идите, куда шли!»       - «Конечно, конечно, ваше благородье! Всех благ, всех благ!»       - Ворюги... - в досаде сплюнул он, когда Гилберт - приведя себя в приличный вид, выбрался на дорогу, - И ведь не выйди сразу - умыкнули бы!       - Сами виноваты, - безжалостно пожал плечами Хофманн, забираясь в седло, - Раз столь безрассудно бросили их без присмотра.       - А ты, как я погляжу, не сильно сопротивлялся моему «безрассудству»! - недовольно хмыкнул Сашка. Гилберт - всё ещё чувствовавший болезненную неудовлетворённость, смешанную с глухим раздражением, лишь молча улыбнулся ему краем рта, на что Александр тут же примолк, отчего-то ощутив себя не в своей тарелке.       - Вы хотели куда-то конкретно съездить, ваше благородие, или же всё мероприятие было задумано исключительно... ради моей персоны? - «чтобы трахнуть мою персону» Гилберт предпочёл деликатно опустить, хотя его так и подмывало поддеть Орлова на эту тему ещё пару сотен раз. Однако, видя его текущее состояние, он не решился ворошить осиное гнездо.       - ... Да, - подумав, отозвался Саша, - есть одно место, которое я хочу тебе показать.       - Ну, что ж, тогда ведите, друг Вергилий.       Некоторое время они ехали молча и Гилберту, время от времени украдкой наблюдавшему за своим подопечным, всё чудилось, что тот не на шутку помрачнел и выглядит смущённым. Решив, что слегка перегнул палку в своём отказе, Гилберт кашлянул в кулак и, подъехав ближе к безмолвствующему Александру, сказал:       - Простите меня.       - А? - Саша удивлённо посмотрел в ответ и Гилберт поспешил пояснить:       - Я был слишком настойчив... в финале, и вновь заставил вас испытать неприятные чувства.       - Ха... Ерунда, - Саша как-то нервно усмехнулся и махнул рукой, - С чего ты вообще...       - Вы как-то невеселы и я решил, что...       - Нет, не поэтому, - оборвал его Саша, усиленно избегая взгляда.       - Вот как... - Гилберт замолчал, раздумывая. Неужели, он и впрямь ошибся?..       - Гилберт... - Саша, взволнованно задышав, вдруг натянул поводья и остановился, пригвоздив его пронзительно-горящим, точно раскалённое копьё, взором к месту, - ...Ты любишь меня?       - Что? - Хофманну почудилось, что его распяли по рукам и ногам. Он был настолько не готов к подобному вопросу, что вытаращил глаза и онемел.       - Ты слышал.       - Ч-что вы имеете ввиду? - Гилберт видел, что по какой-то причине это было критически важно для Александра, но, как ни старался, не мог подобрать у себя в голове ни единого слова для того, чтобы не почувствовать себя в итоге лжецом.       - Гилберт Хофманн! Ты издеваешься надо мной?! - покраснев то ли от ярости, то ли от стыда, закричал Саша, - Ещё скажи, что не понимаешь по-русски!       - Я... не... вы неправильно меня поняли... - Гилберт смешался настолько, что даже его лошадь отступила на шаг, а сам он уронил взгляд долу. К бледным щекам вдруг прилила кровь, а дышать стало попросту невозможно, - Это... трудный вопрос, в-ваше благородие. На него не следует отвечать, будучи не в своём уме. Возможно, я смогу сказать это, когда вы меня трахнете.       - А?! - Саша, казалось, так опешил от подобного бреда, что так и остался на месте, со сложным выражением лица наблюдая, как Гилберт поспешно улепётывает вдаль по дороге, - А ну, стой! Чего?!!       Когда они приехали на место, уже было далеко за полдень. Солнце постепенно клонилось к закату. Дневной зной спал, и в волосах то и дело запутывался прохладный ветерок, приводя сбившиеся мысли в относительный порядок. Саша, наконец, отстал от ушедшего в глухое молчание Гилберта, но тот по-прежнему ощущал на себе его беспокойный, горящий досадой и едким любопытством взгляд.       «Дьявол! Теперь ведь не угомонится!» - ругался про себя Хофманн, всё ещё чувствуя ужасающий стыд пополам с потерянностью. Кажется, более трудного, и потому страшного вопроса для него придумать было невозможно, но проклятый Орлов-таки нарыл его среди всех существующих в мире!       «Ты любишь меня?..»       «Да не знаю я! - зажмурившись, он вздохнул, - Что такое вообще любовь?! Если ты спрашиваешь, хочу ли я тебя - да, больше всего на свете! Если хочешь знать, готов ли я помогать тебе - я уже это делаю! Хорошо ли мне с тобой? - да! иначе бы я давно уехал домой, а не сидел бы в этой глуши с крестьянами и курами! Что именно из этого ты имеешь ввиду?!» - но даже эту гневную тираду он отчего-то не мог из себя выдавить, будто рот ему запечатал раскалённый свинец. Страшная робость, почти обморок сковывали его, смешивали мысли, оглушали и ослепляли. Он будто пытался решить слишком сложную для себя задачу, и собственное бессилие вгоняло его в панику.       - Мы на месте, - он открыл глаза, выныривая из кромешного ада мыслей, после чего тихо ахнул: ему открылся внезапный горный массив, покрытый лесом. Не столь высокий - всего метров двести, но после бесконечных равнин освежающий видение и радующий взор разнообразием.       Перед горой раскинулось обширное озеро с каменистым берегом, на котором кто-то заботливо соорудил скамью. Тихо колыхались под ласковым ветром клёны и ясени, и местные птицы наполняли окрестности беззаботным щебетом.       - Красиво... - обведя прояснившимся взглядом вокруг, Гилберт спрыгнул на землю, - Где мы?       - Ореховая гора, - отозвался Саша, снимаясь с лошади вслед за ним и подходя к воде, - В детстве я часто бывал здесь с maman et papa, тётей и Голицыными. Плавали на лодке, купались... - и, о чём-то вспомнив, он усмехнулся, - Хорошее было время.       - А после что же?.. - спросил Гилберт. Он чувствовал, что это место дорого Саше, и потому опасался задать неудобный вопрос - сегодня подобных моментов и без того случилось сверх меры. Но, кажется, на этот раз обошлось - Саша лишь пожал плечами и ответил:       - Не знаю. Я перестал выбираться в гости к тёте и Ольге, родители были то порознь, то маменька болела. А потом... - взгляд помрачнел, будто сердце его враз стиснула затаённая тоска, - Она стала бояться меня брать с собой куда-то, где можно было утонуть... упасть... ну, и в общем... - он замялся и смолк. И Гилберт, чтобы как-то подбодрить его, сказал:       - В любом случае, вы снова здесь, всё остальное в прошлом, а значит - весь пройденный путь был не зря.       - Думаешь? - хмыкнул Саша, присаживаясь на корточки и щурясь в рыжих солнечных лучах, - Вот только, я отчего-то не чувствую удовлетворения.       - А кто сказал, что опыт - это про удовлетворение? - возразил Гилберт, - Про переосмысление и знакомство с собой? - возможно. Про обретение силы? - быть может... Но не ищите покоя - живым он не ведом, - на это Саша ничего не ответил, угрюмо глядя на искрящуюся золотом водную рябь. Хофманн едва заметно улыбнулся и утешительно коснулся ладонью шелковистых мальчишеских вихров на русой макушке, - Жизнь - это игра, ваше благородие, и у неё нет правил. Вы не повержены, покуда сами не согласились с этим.       - А как же долг? - прошептал Саша, глядя в воду, - Как же традиции, ответственность, законы, приличия?       - Чушь, - усмехнулся Гилберт, - Всё вышеперечисленное когда-то выдумали власть имущие, дабы сохранить своё влияние на общество. На деле же, изначально есть лишь причина и следствие. Если вы хотите что-то получить, нужно что-то совершить, и затем ваши действия повлекут за собой последствия. А уж что вы с этими последствиями будете делать дальше - это уже сугубо ваш выбор, ваша... ответственность, если хотите.       - «Fac officium, Deus providebit»? - насмешливо фыркнул Саша, вызвав тем самым тихий смех гувернёра.       - Нет, ваше благородие, - отозвался Гилберт, - «Imple vota tua, Deus providebit»

***

      Они вернулись в поместье, когда на окрестные дали уже спустились серебристые ночные сумерки. Было так тихо, что цокот копыт шагавших по дороге лошадей, казалось, отдавался гулким эхом на милю вокруг.       Спутники завели лошадей в конюшню и, утомлённые, распрощались до завтра. Саша, уходя, пристально, как-то мягко взглянул на него: по губам скользнула мимолетная, умиротворённая улыбка, и Гилберт подумал, что если бы тот сейчас вновь спросил у него о любви, то он бы позволил себе пренебречь пониманием этого слова в угоду сей неосознанной, но такой укромно-тёплой интимности. Зачарованный воспоминанием о ней, он, будто держа в ладонях едва оперённого птенца, в блаженном и безнадёжном бессилии прижался лбом к столбу денника, чувствуя, как его, вместе с запахом сосны и сена, окутывает странное чувство вины, благодарности и застарелой, горькой грусти. Он был уверен, что не имеет права говорить Саше тех необдуманных слов, что мелькнули у него в голове минуту назад, когда их взгляды встретились. Ведь он даже не помнил, когда в последний раз испытывал это чувство - любовь... И не помнил, каково это - купаться в ней и жить ею. Разве что... в детстве.       - «Папа-папа! А почему на площади труп?» - редкий, пушистый снежок кружился в морозном вечернем воздухе, смешиваясь с запахом рождественской выпечки и карамели, тёплыми огнями фонарей и детским сопрано, доносившимся из-за нарядных готических витражей ратуши. Вся Вена - от мала до велика - гудела и радовалась в ожидании святых чудес.       - «Это не труп, это Спаситель. Он умер, потому что любил всех нас».       - «А что... обязательно нужно умирать, если любишь кого-то?»       - «Нет, Гилберт. Но если ты говоришь, что любишь, значит, ты готов принести жертву ради него».       - «То есть, я должен кого-то убить?»       - «...Скорее, что-то. Измениться из любви к ближнему - это тоже смерть. Убивай себя сам, чтобы не омертветь. Иначе Господь возьмёт это дело в свои руки», - впервые за долгое время отец был с ним и говорил, как со взрослым, и он от того чувствовал себя счастливей всех. Сердце его переполнялось благодарностью и теплом, и, казалось, вот-вот выйдет из берегов и затопит собою весь город.       - «Я так люблю тебя, папа!»       - «Я тебя тоже, Гилберт, - сухие отцовские губы растянула грустная улыбка, - Поэтому, чтобы ни случилось, ты должен меня слушаться. Так делают все хорошие дети, которые попадают в Рай. Я вот уже не смогу, а ты должен».       «Гнусная ложь... нет никакого Рая... Есть только те, кто считает себя в праве диктовать другим условия, и те, кто этим условиям подчиняется - вольно или насильственно».       - «Хватит ныть, безмозглый упрямец! Ты сам виноват в том, что с тобой происходит! Я предупреждал, что если снова увижу тебя с ним, то пеняй на себя! Ты же знаешь, что за слухи ходят о нём! Но ты всё равно не послушался! Руки, Гилберт! Ещё десять ударов, а после ты отправляешься в свою комнату! К вечеру расскажешь мне наизусть ту часть Писания от Иоанна о послушании. Может, хоть тогда уразумеешь свою глупость! Якшаться с подобным преступным сбродом ниже достоинства порядочных людей! И запомни: я люблю тебя, поэтому вынужден быть жестоким! Те, кто лишь ласкают - лжецы и предатели! Как твоя мать-проститутка... »       - «Ибо Я сошел с небес не для того, чтобы творить волю Мою, но волю пославшего Меня Отца...» - прошептал он, чувствуя, как жжёт глаза и щёки, и скручивает горло тугой болью. Спустя много лет он всё ещё помнил это. Воспоминания прожигали в сердце дыру, но Гилберт, утопая в них с головой, уже не мог сопротивляться нахлынувшим образам.       - «Говорите, благородный герр, вы недостаточно умны для нашего кружка? - засмеялся Макс, садясь рядом с ним на ступеньку, - Но ведь даже фройляйн из школы святого Марка не стесняются приходить, дабы познать свои права. Республика - это то, к чему стремится всякий цивилизованный человек. Это свобода, для которой мы были рождены, а рабская идеология монархизма должна рано или поздно кануть в Лету. Я постоянно думал о нашей с вами беседе, и уверяю - моё приглашение исходит от сердца, а вовсе не из вежливости! Я вижу - вы на многое способны... в вас столько страсти и жажды нового! Так не бойтесь их проявить... - он вздрогнул, ощутив, как чужая горячая рука бережно заправляет прядь волос ему за ухо, - Уверен, если вы решитесь выступить с докладом, вас все полюбят. Вас невозможно не любить...»       Горло перехватило и он, согнувшись пополам, всхлипнул, зажимая рот ладонью и задыхаясь в накатившей боли.       - «Максимилиан давно уже нарывался на неприятности - эти его забастовки, кружки... Да кто он в сущности?! - обыкновенный студент без роду и племени! Говорят, их схватили на месте. Тех, кто младше пятнадцати, ждёт денежный штраф, лишение всех титулов и домашний арест. Остальных - на виселицу. Вот и кто после этого скажет, что идеализм - это не болезнь?.. Ох, Гилберт... с вами всё в порядке?..»       Кое-как нащупав решётку денника, он зашёл внутрь и закрыл за собой дверь.       - «Любой обман рано или поздно вскрывается... Ты получил по заслугам - теперь ты понимаешь, что это была не дружба, не так ли? Если нет - то ты просто идиот. Он манипулировал не только тобой, но и другими студентами и школьниками. Его семью когда-то казнили за поднятое восстание среди крестьян и он решил отомстить императору, свергнув его! Ха, как самонадеянно! Ты знал, что он не имел за душой ничего, кроме своей лжи и безумия? Ну, конечно же, ты не знал, ведь все вы были лишь средством для достижения его целей... Слава Богу, что тебя не было с ним в тот день, и что Его Величество положил конец этим подстрекательствам! Я говорил тебе не раз, что непослушание - грех, но ты пренебрёг моим уроком. Довольно я потворствовал твоим капризам, больше я не позволю тебе ошибиться! Уж я сделаю из тебя человека, даю слово!»       Из груди вырвались глухие рыдания, обжигая лицо и ладони горячей влагой. Если это то, к чему приводит любовь, то он не желает её знать. Отдать всего себя, чтобы потом тебя распяли... Нет, не такой судьбы он желает.       А это значит - никаких жертв.       Посидев немного в компании Ромашки и успокоившись, Гилберт тихо выскользнул из конюшни и поднялся к себе в комнату.       Если Александр пойдёт искать любви в другом месте, то он не станет ему препятствовать. В конце концов, для самого Орлова окажется лучше, если в его жизни будет как можно меньше моральных дилемм: жениться, создать семью, поступить на службу и слыть в обществе во всех отношениях достойной персоной. Такая судьба соответствует ему - яркому, благородному и сильному человеку. Забыть, как страшный сон всё случившееся, забыть его - Гилберта, чьи жизненные перспективы по прежнему не ясны, а принципы настолько смутны, что он сам не ведает, на что способен, - и обратить внимание на соответствующую его статусу партию.       Но... если же Гилберт всё-таки любит его, то непротивление - это единственная жертва, которую он готов принести теперь. Даже если покажется, что его распяли.       С этой мыслью он закрыл глаза и через некоторое время провалился во тьму.

***

      На следующее утро Гилберт никак не мог решиться выйти из комнаты. Он хотел увидеть Сашу, но опасался, что тот вновь начнёт задавать вопросы, на которые он не сможет найти ответы. После вчерашнего срыва он чувствовал себя до страшного хрупким и обессиленным: внутри как будто что-то пошло трещинами, и в любой момент могло рассыпаться, уничтожив его. Он боялся показаться Саше таким.       В конце концов, ему действительно стало дурно. Он лёг обратно в постель, так и не выйдя к завтраку, и свернулся под одеялом в горький, тугой клубок, желая лишь одного - спрятаться ото всех и вся.       Ближе к середине дня в его дверь осторожно постучали, и голос лакея поинтересовался, всё ли с ним в порядке, и не желает ли господин гувернёр отобедать? Гилберт не отозвался, притворившись спящим. Лакей ушёл.       Однако, спустя несколько минут, кто-то открыл дверь без стука, и Гилберт, плотно сомкнувший веки, почувствовал вес знакомых шагов по паркету: Саша. Металлический звон опустившегося на стол у окна подноса, а затем он почувствовал, как кто-то осторожно сел рядом с ним и дотронулся до лба прохладной рукою.       «Как странно... обычно его ладони такие горячие...» - с несвойственным ему безразличием подумал Гилберт, однако, приоткрыл глаза. Теперь он не хотел, чтобы Саша уходил, хотя ещё пару минут назад опасался встречи.       - Как же тебя так угораздило, учитель? - с улыбкой прошептал Орлов, глядя на него столь ласково и серьёзно одновременно, что Гилберт вновь ощутил в груди смутную боль. Он не знал, что это было за чувство, но если бы у него был свой голос, то он бы непрестанно выводил: «...дорог, ты так мне дорог... моё сокровище».       - Пошлю за лекарем, - сказал Саша, вскакивая было на ноги, но, ощутив сомкнувшиеся на запястье пальцы, сел обратно, - Что? - Гилберт не ответил, только вновь закрыл глаза, потому что перед ними всё плыло. Он не знал, что сказать. Он просто не хотел, чтобы Саша уходил.       - Гилберт... - поколебавшись, Александр остался и, переплетя свои пальцы с его, бережно провёл рукою по тёмным спутанным волосам, - Так и знал, что с тобой что-то не то... ещё вчера чуял, - Гилберт снова промолчал, глядя в обеспокоенное лицо Саши из-под тяжёлых век. Он чувствовал себя до крайности уставшим, но ему не хотелось омрачать милый лик тревогами, и он прошептал:       - Со мной всё будет в порядке. Всего лишь простуда.       Уголки Сашиных губ дрогнули в лёгкой улыбке и он, склонившись, поцеловал его в висок:       - Я принёс тебе горячего чаю. Нужно выпить.       - Зачем?       - При простуде всегда пьют чай, разве ты не знал?       - Нет, - он вяло улыбнулся, глядя на растягивающиеся в недоверчивой усмешке губы Саши, - У нас лечат вином и кровопусканием.       - Ужас какой... - проворчал Сашка, вручая ему чашку на блюдце, - Ты, пожалуй, такими методами скорей преставишься. Вот тебе: пей - и под одеяло! Я сейчас... - и ушёл.       Его не было каких-нибудь пару минут, а Гилберт уже затосковал. Он не понимал, что с ним происходит, и почему он ощущает себя так по-детски, но, когда Саша вернулся, он не удержался и попросил - смущённо и тихо:       - Побудь со мной ещё?       - К-конечно, - Саша явно удивился его просьбе, и, отнеся пустую чашку обратно на поднос, забрался к нему в кровать, - Иди сюда... - сев в изголовье, он привлёк его к себе, и Гилберт - в чудно́й смеси умиротворения и стыда - положил голову юноше на колени, ощущая, как Сашины руки деловито укутывают его одеялом, - Лежи смирно и не высовывайся. Нужно пропотеть, чтобы снять жар.       - Спасибо... - прошептал он с нежностью, чувствуя ласкающие его щёку бархатистые подушечки пальцев.       «...за твоё присутствие, за твои колени, за тихий шёпот рядом и тепло души. Я не знал такого уже очень давно», - вот что просилось на язык, но он так и не осмелился произнести ни звука. Только обнял Сашу за талию и закрыл глаза, нежась в ощущении зарывшихся в волосы рук. Так, не заметив, он погрузился в приятную дремоту, убаюканный живым теплом и размеренным дыханием над ухом.       - ...шёл прочь! - донеслось до слуха, и он, дрогнув, вынырнул из топкой сонной неги, после чего тупо уставился на смятый лён Сашиной косоворотки, в которой тот пришёл к нему днём, и в который он утыкался носом всё то время пока спал.       Глухие шаги за дверью, и Орлов, осоловело моргнув, вздохнул. Видимо, тоже успел прикорнуть. Но на кого он кричал? - Гилберт повернул голову, чтобы взглянуть на часы у кровати, и обнаружил, что на землю уже спустилась пелена белой ночи.       - Всего лишь лакей, - хрипло пробормотал Саша, накрывая его голову ладонью, - Спи дальше.       - Столько времени прошло... вы, должно быть, устали...       - Нет.       - ... Вы никогда не умели врать.       - Значит, мне есть, чем гордиться, - Сашка упрямо взглянул на него сверху вниз, вслед за чем, тепло прищурив глаза, очертил кончиками пальцев контур лица Гилберта: - Ты такой красивый... Сегодня особенно.       - Потому что болен? - насмешливо цокнул языком тот. Саша улыбнулся:       - Потому что не прячешься, - на что Гилберт лишь опустил глаза, спасаясь от, пожалуй, слишком проницательного взгляда напротив, - Ты никогда не просил меня остаться, и я... так рад.       Помолчав, Гилберт всё же ответил:       - Я тоже, - на что Саша обнял его голову ладонями и склонился, прижимаясь лбом ко лбу:       - ...Таким ты нравишься мне в разы сильнее, - прошептал он вдруг едва слышно. Тёплые губы коснулись изгиба чёрной брови, - Побудь со мной ещё... - слыша это, Гилберт ощутил, как его захлестнуло новое, ранее неведомое ему чувство: словно ласковые волны прибоя - тёплые и зыбкие - оно проникло в него и, взволновав сердце блаженной, тягуче-приятной му́кой, заставило его податься вперёд и осторожно вобрать губы Саши в лёгком поцелуе, дабы хоть как-то выплеснуть эту взбунтовавшуюся стихию. Прямо сейчас хотелось упасть в него и раствориться без остатка, будто в предутренней сонной неге. Что он незамедлительно и сделал: приподнявшись на локтях и не отрываясь от гипнотически-бархатных уст, Гилберт - бережно заключив в объятия тонкое, но такое уютное и плотски-ощутимое тело, приник к нему, мягко укладывая Сашу на подушки и зарываясь носом в шершавый лён у ключицы, чувствуя, как юноша глубоко, умиротворённо вздыхает, в свою очередь обвивая его руками за шею и целуя в волосы, словно бы говоря: «Мне так хорошо с тобою...» И он хотел этого - хотел ощутить, как тает в блаженстве этот мальчик - бесстрашном и невинном, оставляющем после себя только покой, только тихое счастье.       - Мой хороший... - едва слышно прошептал Гилберт, под покровом общего тепла касаясь неторопливыми, безвредными поцелуями шелковистой, бьющейся живой птицей артерии под кожей, вслед за чем скользнул влажным языком в ямку за ухом, заставив Сашу чуть напрячься и зайтись в сладостно-тяжёлом всхлипе, невольно приникнув к нему плотнее и сжимая его коленями. Да, вот так... умирай, моё счастье, эти копья заточены верно. Пусть они достигнут самой глубины твоего невинного сердца и выйдут с другой стороны. Тогда ты познаешь самую лучшую на свете боль - когда так хорошо, что попросту невыносимо. Когда так хорошо, что достать эти жала уже не представляется возможным. Ты мой, liebe, только мой...       Слушая участившееся дыхание под собою, Гилберт медленно ласкал, оглаживая, каждый дюйм, каждую складку на одежде Саши, в упоительной нежности ощущая упругую манкость спрятанного под тонкой завесой тела: его изгибы, впадинки, округлости и горячую пульсацию, сводившую его с ума своей затаённой страстью и обнажённой чистотой. Вжимаясь в это пышущее негой существо, он желал довести его до исступления, до того предельно возможного пика наслаждения, когда плоть сотрясается в конвульсивной сладости, а разум глохнет до темноты в глазах, но сердце поёт, и кажется, что более сильной радости не способен предложить даже всемогущий Рай.       Спустившись поцелуями на беспокойно вздымавшуюся грудь, Гилберт прихватил зубами один из твёрдых бугорков под рубашкой, слыша тихое и молящее «...больше не могу», после чего скользнул рукой под одеяло, отыскивая изнывающий от жара возбуждения фаллос; любовно огладив его в плену брючной ткани, ощутил едва заметное противление тела прикосновению и замер, давая ему время, после чего накрыл распахнутые в пылу забытья губы Саши глубоким, долгим лобзанием, начиная стимулировать его то плавными и медленными, то отрывистыми и интенсивными движениями. Постепенно шумное дыхание сменилось сдавленными, едва сдерживаемыми стонами, пальцы судорожно вцепились ему в волосы, и Саша, задрожав, замер, напряжённо прижимаясь к нему всем телом и запрокидывая лицо к потолку. Гилберт перегорел чуть позже, прислонившись лбом к обмякающему плечу и в безмятежной бездумности ловя отголоски затихающей бури: тяжёлое, пышущее огнём дыхание, влажный аромат кожи и вожделения. И пристальный, полный любви потемневший взгляд напротив.       - Вероятно, теперь ты тоже заболеешь, - негромко усмехнулся Гилберт, любуясь разомлевшим от близости Сашей и отчего-то совершенно не чувствуя угрызений совести.       - Пусть, - тот слабо улыбнулся, вновь привлекая его к себе и целуя - жадно и нежно, после чего опрокинул на спину, слегка наваливаясь сверху, - Mon Dieu... ты так меня возбуждаешь, что я готов ко всему... Такой...       - Какой? - прошептал Гилберт, ластясь к нему носом и щекой. Да, он хотел, чтобы его мальчик был к нему как можно ближе: чувствовать жар его губ и шелест дыхания, чувствовать его желание и беззаботную уязвимость... О том, почему оба они говорили тихо, хотя никто не мог их подслушать, ни один из них не задумывался, но Гилберту хотелось схоронить, спрятать эти минуты подальше от всего мира, как будто обнаружение их кем-то посторонним могло повлечь за собой неминуемую беду.       - Равный, - Саша улыбнулся ему, чуть отстраняясь и глядя как-то по-особенному открыто и доверчиво, - Близкий мне... досягаемый. Всегда хотел тебя таким, - Гилберт молча глядел на него, понимая и не понимая одновременно, о чём толкует Саша. Для него это было сложно: он чувствовал себя как никогда смертным - почти до бессилия, до окровавленного обескоженного мяса, и, вместе с тем, он не мог не признать, что в таком состоянии Сашина близость воспринимается им как что-то, о чём он втайне глубоко мечтал всю свою жизнь - бесхитростной, тёплой, смущающей своей всепроникающей интимностью, и очень, очень хрупкой: когда каждое прикосновение воспринимается как укол иглой, а поцелуи оставляют шрамы на сердце. Как что-то, что ты более жизни своей боишься потерять. Не об этой ли жертве говорил отец?..       - Как думаешь... - задумчиво проговорил Гилберт, отводя глаза от Сашиного лица. Взгляд его остекленел и словно бы тень мимолётная легла на него: - ...должна ли любовь приносить жертвы? - Саша на это чуть нахмурился в вопросительном непонимании, а после, подумав, убеждённо ответил:       - Конечно. Когда любишь, то каждая жертва ради возлюбленного воспринимается тобою как долг по сердцу, как данность. Иначе ты не можешь - твоя душа тебе не позволит.       Гилберт в удивлении посмотрел на него и помрачнел ещё сильнее.       - Но, разве... - наконец проговорил он, - ...это не противоречие?: ведь, если это долг по сердцу, то он не воспринимается, как жертва.       - Ну, разумеется, нет! - возразил Саша, - Жертвой от того оно быть не перестаёт: изменны лишь твои чувства на сей счёт, однако всё прочее остаётся прежним.       - ... Не знаю, - наконец, отозвался Гилберт и, вздохнув, закрыл глаза, - Нужно подумать.       - А с чего ты вообще спросил? - запоздало встрепенулся тот и впился ему в лицо настолько цепким, любопытствующим взглядом, что Гилберт ощутил его даже сквозь прикрытые веки.       - Да так... - уклончиво пробормотал он, не удержавшись от усталой улыбки, - Прочёл накануне.       - Что, герр почитывает на досуге дамские романы? - подперев рукой голову, ехидно промурлыкал Сашка. Ощутив эту ласковую шпильку в свой адрес, Гилберт не выдержал и рассмеялся:       - Хуже, ваше благородие - Канта, «Метафизика нравов», - на что Сашка разочарованно закатил глаза и весьма некуртуазно зевнул во весь рот, щёлкнув челюстями.       - Да, было бы странно ожидать от идеального герра Хофманна проявлений человечности. Но... - глядя на засыпающего Гилберта и его ставшую уже едва заметной улыбку, Саша склонился к нему и прошептал:       - ...я всё равно люблю тебя таким. Я знаю, что ты гораздо больше.

***

      Следующим днём Гилберт чувствовал себя значительно лучше, нежели накануне и, дабы отвлечься от душевных метаний, оставлявших у него нехорошее предчувствие, решил вернуться к подготовке барина к экзаменам. Он старался ни словом, ни жестом не напоминать Саше о своей вчерашней чрезмерной откровенности на грани блажи, что породила в нём непрошеная болезнь, однако тот, вопреки всем стараниям Гилберта казаться невозмутимым и даже суровым, льнул к нему, будто весёлый щенок, то и дело заглядывая в глаза так, что Хофманн невольно ощущал противоречивую смесь удовольствия и страшного стыда за давешнюю свою слабость.       - Ваше благородие, почему вы не пишете? - в очередной раз поймав на себе провокационный, мерцающий задумчивой игривостью взгляд, Гилберт не выдержал и закрыл книгу, встречаясь глазами с барином поверх очков, - На мне разве начертана теорема? Или вы хотите что-то сказать?       - Да... - протянул Александр, и Гилберт, уловив в его тоне явное вкрадчивое намерение, невольно напрягся, - ...всё хотел спросить: что ты имел ввиду, говоря, что дашь мне ответ, когда я трахну тебя?       - Чт... - Гилберт поперхнулся: он не ожидал подобной прямолинейности и, честно говоря, надеялся, что Александр пощадит его самолюбие хотя бы из чувства такта, отказавшись от выяснения отношений. Однако, тому явно не терпелось услышать однозначный вердикт, и Хофманн, вздохнув, ответил, надеясь, что голос его звучит бесстрастно:       - Я имел ввиду ровно то, что сказал. Ни больше, ни меньше.       - Э, нетушки! - Сашка иронически прищёлкнул языком, - Не отводи глаз! Зная тебя, что-то не верится, чтобы ты задал мне настолько простую задачу.       - А вы на редкость самонадеянны... - Гилберт вдруг саркастически улыбнулся, заставив Сашины внутренности сделать сальто, после чего требовательно стукнул линейкой по столу, - Теорема, ваше благородие. Я жду.       - Неужто настолько боишься, Гилберт? - протянул лениво тот, и Хофманн поморщился, словно занозившись, - Ведь сам же говорил, что я хорош в ласках.       - Вы слишком недальновидны, ваше благородие.       - Это ещё почему? - однако, не успел гувернёр метнуть решающую шпильку, как в дверь класса раздался стук и голос Митрофана доложил:       - Ваше благородье, разрешите сообщить!       - Ну, что ещё... - прошипел Сашка, с неохотой отводя пытливый взгляд от Хофманна и вскакивая из-за стола, после чего открыл Митрофану, который тут же с довольной миной отчитался:       - Прибыли-с княжна Голицына.       - Гол... Оля? - Саша застыл, в замешательстве глядя на лакея, на что тот поспешил уточнить:       - Её сиятельство ожидают-с в гостиной.       С минуту Саша молчал, после чего бросил, намереваясь закрыть дверь:       - Скажи ей, что я занят и никого не принимаю.       - В-вы уверены-с? - вытянувшись лицом, заикнулся слуга, не ожидавший подобного решения, - Но её сиятельство...       - Ваше благородие, - Гилберт, складывая тетради с планами, неодобрительно нахмурился, - Разве же разумно отказывать другу вашей семьи? Ведь занятие можно продолжить и после приёма гостьи.       - Нет, я желаю продолжить ученье, - Саша, метнув в него уничтожающий взгляд «замолчи!», захлопнул дверь, припечатав напоследок Митрофану: «Делай, как сказано!»       Повисло молчание.       - Что ещё за нелепые выходки?! - Гилберт встал из-за стола и ткнул пальцем в сторону удаляющихся шагов, - Это переходит все границы! Вы же понимаете, как будет воспринято ваше решение?       - Понимаю, - парировал Орлов, с угрюмым видом глядя куда-то мимо возмущённого Гилберта. После же, поколебавшись, добавил: - Но мне всё равно... Не желаю никого видеть, и уж тем более отчитываться за своё бытие.       - А вы не боитесь, что это может повредить репутации вашей семьи? - недоумевая от происходящего фарса, поинтересовался Гилберт, - Насколько я знаю, Голицыны входят в ближайший круг общения ваших maman et papa.       - Не боюсь, - раздражённо дёрнул плечом Сашка, после чего демонстративно уселся обратно за стол и с нездоровым старанием принялся строчить у себя в листе.       - Так вы, стало быть... повздорили с княжной? - подумав, решился высказать пришедшую ему в голову догадку Гилберт. Иного объяснения этим совершенно неправдоподобным поводам не видеться с Голицыной он подобрать не смог. Или же...       - Это тебя не касается, - ответил Саша, быстро записывая доказательство теоремы. Терпение Гилберта лопнуло.       - Что ж, великолепно, - поднявшись из-за стола, он быстро собрал книги с тетрадями и направился к выходу, - Раз меня это не касается, то не вижу смысла продолжать разговор.       - Стой, только не злись, - Сашка поспешно сорвался с места и преградил ему путь, после чего с досадой впился ему взглядом в лицо: - Ну почему ты просто не можешь быть на моей стороне?!       - Вы с ума сошли?! - вспылил Гилберт, - Ведёте себя, как... неподобающим образом, и хотите, чтобы я вас поддержал в этом?!       - Я просто не хочу! - этого разве недостаточно?! - упёрся Сашка.       - Вы сами-то себя слышите? Ничего не бывает «просто», ваше благородие! - отрезал Хофманн, - И если вы надеялись, что я не понял причины...       - То есть?! Я... - тут Саша примолк, потому что за дверью раздался стук приближающихся каблуков. Гилберт успел только заметить промелькнувший на лице Орлова страх, вслед за чем раздался щелчок повернувшегося ключа и резкий звук рвущейся ткани.       - Чт... - гора книг грохнула об пол и за дверью на мгновение стало очень тихо, после чего высокий девичий голос позвал:       - Александр Григорьевич, вы здесь? - барышня попробовала повернуть ручку, но запертая дверь не поддалась. Гилберт в немой ярости ударил по рукам пытавшегося закрыть ему рот Орлова, и, запахнув расхристанный жилет и лишившуюся пуговиц сорочку, молча отошёл к окну. Теперь он не мог выйти наружу и также не мог позволить кому-либо себя узреть в таком виде. Его трясло от злости и вопиющей глупости всего происходящего.       - Я знаю, что вы там, - тем временем, спокойно промолвила княжна, - И я в курсе, что вы не пожелали меня видеть... - она словно бы хотела добавить что-то ещё, но промолчала. Вместо этого, продолжила: - ...Не уверена, что смогу посетить вас tête à tête снова, и посему... пришла, чтобы сказать: я не держу на вас обиды за тот раз. Я слишком долго знаю вас, чтобы... Я чувствую, что вы вовсе не желали случившегося, и на самом деле любите меня также, как и прежде. Ежели это так, то я готова возобновить нашу дружбу, - но Саша на это ничего не ответил, угрюмо сверля остекленевшим взором дверь. Однако, Гилберт почти физически ощутил развернувшийся внутри Орлова ад. Он понял, что Саше придётся ответить ему на изрядное количество вопросов после того, как mademoiselle Голицына удалится. Он надеялся, что Орлов придёт в себя и поступит как благородный человек - откроет наконец дверь и поговорит с девушкой по-людски. Но он не двинулся с места. Даже звука не издал.       - ... Прощайте, - шорох платья и удаляющиеся шаги. Саша по-прежнему сидел недвижно и то ли не смел, то ли не мог пошевелиться, а Гилберт, внутренне окоченев, наблюдал в окно, как вниз по мраморной лестнице сходит юная барышня в лиловом платье - пятнадцати лет, не больше, совсем ещё девочка. Девочка, уже в столь нежном возрасте узнавшая всю боль и остроту отвержения. Неясный ему самому гнев наполнил Гилберта до краёв и вылился сквозь зубы ядовитым:       - Браво, ваше благородие, превосходно.       - Заткнись.       - Поступок, во всех отношениях достойный наследника благородного рода...       - Гилберт!       - И вы недоумевали, почему же я не ответил вам тогда... Именно поэтому.       - Это тут не при чём, ты ничего не знаешь!       - Да? - Хофманн обернулся, бросая горящий от бешенства взгляд на побледневшего и словно бы обессиленного Сашу, - И чего же я не знаю? Того, что вы долгое время пудрили мозги этой fräulein и теперь держите её, как собачонку, под дверью, не удостоив даже словом? Ей вы тоже говорили, что любите, и что готовы на всё, не так ли?       - Хватит выдумывать и пришивать мне свои страхи!       - Мои страхи? - Гилберт в ярости округлил глаза, а после расхохотался, медленно направляясь к вконец опешившему юноше: - А может, поговорим о ваших страхах, monsieur Orlov? - подойдя почти вплотную, он пригвоздил его взглядом к стулу, - О том, почему вы не хотите пускать ни одну женщину на порог своей комнаты - даже горничных, и о том, отчего, стоит лишь мне захотеть большего, вы тут же сбегаете под любым удобным предлогом?       - Что за бред ты мелешь! - прорычал Саша, уязвлённо сверкая глазами, - В твою учёную башку, видимо, не приходило, что ты мог мне попросту надоесть!       - Конечно... более правдоподобной отговорки вы придумать не смогли, верно? - ехидно осклабился Гилберт, - Всё бы ничего, ваше благородие, но вы упустили один момент: за всё время я ни разу не проявил собственной инициативы к поползновениям в вашу сторону... за исключением вчерашнего. Уверен, попытайся я использовать иные способы удовлетворения, вы бы испарились из моей постели тотчас... В остальном - вы всегда были первым, кто начинал процесс. И вот вопрос: что вам дают такие игры?       - Я не понимаю! Чего ты хочешь от меня?! - не выдержав, выпалил Саша, вскакивая, - Что ты хочешь, чтоб я ответил?! Что я ненавижу женщин? Или что ты меня достал? Я сказал как есть!       - Я хочу, чтоб вы были честны хотя бы с собой, - сделав вид, что пропустил последние реплики мимо ушей, выплюнул Гилберт, - Дабы другие после не страдали от вашего эгоизма! Вы хотите станцевать на двух свадьбах одновременно, забывая о том, что правду нельзя заменить ничем! Вы либо принимаете эту реальность, либо нет! И в следующий раз хорошенько подумайте, прежде чем дотронуться до меня. К чему вам моё общество, если на самом деле я вам «надоел»? - и, подобрав рассыпанные книги с пола, в раздражении вылетел из класса.       Меньше всего на свете Гилберту сейчас улыбалось находиться подле Саши и видеть его. Он хотел остаться один. Потому, быстро заменив испорченную одежду, он отправился на прогулку по окрестностям, дабы выветрить из головы весь гнев. Ничего не чувствовать и никого не любить - вот всё, о чём он мечтал на тот момент.       С одной стороны, произошедший инцидент неприятно полоснул его, а с другой - Гилберт не чувствовал себя удивлённым. Он и раньше знал, что Саша не ангел, и что способен на низость; он также знал, что Саша с известных пор боится его, однако ничего не мог поделать с ужасающим чувством обманутости и унижения, что преследовало его весь этот период, и лишь теперь пролилось наружу. Дикая смесь облегчения и ужаса от ощущения, что всё разрушено, охватывала всё его существо, пока он шагал по заросшей разнотравьем дороге, прислушиваясь в вечернему стрекоту сверчков и стараясь не обращать на бушующую внутри бурю никакого внимания. В голове не было ни единой здравой мысли и лишь крутилась давняя детская считалка под гул крови в ушах:

«Раз и два - это не просто слова. Три и четыре - меня нет в этом мире. Пять, шесть - у меня для вас весть. Семь, восемь - когда наступит осень. Девять, десять - вас всех повесят!»

      ...Каким смешным это казалось ему в детстве, и как страшно сталось впоследствии.       Когда он впервые встретил Сашу, первой его мыслью было: «Похож...» Тот же азарт и мощь солнца, приковывающая к себе сердца и взоры, тот же открытый, смелый взгляд. Тогда он не отдавал себе отчёта в том, почему же, вопреки шантажу и отвратительным выходкам, продолжает желать видеть зловредного юнца рядом. Зачем продолжает смущать его неокрепший ум и неразборчивые чувства своим поведением. Милый Саша, он думал, что поймал Гилберта... не подозревая, однако, что на деле всё было совсем наоборот.       Он понял суть своих чувств в Максу только когда его труп закачался в несмолёной петле. Быть может, останься Максимилиан жив, его ждало бы куда худшее разочарование, чем разбитое потерей сердце. Быть может, то, что происходит в его жизни теперь, имело бы место много лет назад и закончилось бы более плачевно для него, нежели здесь - в чужой стране с иными нравами... Гилберт понимал, что никогда не узнает этого, а значит, должен жить, сверяясь с реальностью и не поддаваться на провокации прежних чувств.       «Прошлое должно остаться прошлым, - одёрнул он себя, останавливаясь, - Будь же реалистом, чёрт возьми! - нет идеальных людей, и тот Саша, которого ты себе придумал, не имеет ничего общего с настоящим Орловым! То, что ты увидел сегодня - и есть настоящий Саша! А теперь положи руку на сердце и ответь на вопрос: любишь ли ты его?..» - где-то вдали загремела гроза, обдавая застывшего в отчаянии Гилберта освежающим, прохладным ветром. Деревья зашумели, замолкли птицы. Нужно было вернуться.       Когда он ступил в дом, об землю застучали первые капли начинающегося ливня. Вздохнув и надеясь не наткнуться на какую-нибудь живую душу, Гилберт поднялся по лестнице наверх, после чего закрылся в своей комнате.       Он уже оканчивал составлять план завтрашнего занятия, когда в дверь постучали и на закономерный вопрос «кто?», Сашин голос ответил: «Открой».       Первым побуждением Гилберта было оставить стоять проштрафившегося юнца под дверью, как некогда тот поступил с княжной, но, подумав, встал и отворил.       На пороге стоял Орлов - с ног до головы мокрый и пропахший июньским ливнем - хоть выжимай! На лице читалась смесь вины и отчаянной решимости.       - Вам было лень переодеться самому и вы пришли ко мне? - приподняв брови, спросил Гилберт. Сашка тут же ощетинился:       - Я, вообще-то, тебя искал! - после чего протиснулся в пасмурную комнату и нервно сел на оставленный Гилбертом стул. Было видно, что он хочет что-то сказать, но не знает, как.       - Не стоило, ваше благородие, я не боюсь гроз, - Хофманн закрыл за ним дверь и, скрестив руки на груди, выжидательно уставился на молчаливого гостя: - Так чем обязан?       - Ты был прав - я соврал. Я вовсе не... - вздохнув, Саша раздражённо мотнул головой и, опустив подбородок ещё ниже, вновь вздохнул, силясь подобрать слова: - Я правда хочу тебя каждый раз, когда... - он проговорил это так тихо, что Гилберту пришлось напрячь слух, - ...но потом мои чувства меняются - я начинаю вспоминать о том, что было, когда она пришла... и не могу это остановить - мне становится так... - он поморщился, - Я словно схожу с ума - у меня в голове не укладывается, как всё это могло произойти со мною... как такое вообще может произойти! А вдруг, тогда мне это просто приснилось? Показалось? Но потом вспоминаю случай с поцелуем и убеждаюсь в обратном... И с каждым разом мне от этого всё хуже: я боюсь, а после злюсь на тебя, на себя, снова хочу, снова боюсь... и так по кругу! Верно, во мне сломалось что-то... - и замолчал, ощутив приподнявшую его лицо за подбородок руку.       - Почему ты не сказал об этом раньше? - Гилберт чувствовал, как обида внутри него сворачивается, преобразуясь в досадную ему самому нежность. Глядя на этого глупого, промокшего щенка, он понимал, что, возможно, требует от него слишком большой смелости, однако, даже видя его бессилие перед самим собой, не мог перестать любить эти глаза и трогательную мальчишескую гордость, грозящую вот-вот рухнуть под напором действительности, - Почему молчал?       - ...Не смог, - Саша опустил взгляд, ещё крепче сцепив пальцы в «замок», - Не хотел, чтобы ты вновь считал меня трусом, - Гилберт так опешил от этих слов, что не удержался и хмыкнул, покачав головой, после чего опустился на корточки перед сидящим Сашей и сказал:       - Вы спросили, почему я не могу просто быть на вашей стороне? - именно поэтому. Если бы я был столь лоялен к вам, вы бы никогда не признались себе в том, что боитесь, а значит, остались бы в клетке собственных страхов. Вы просили меня не прятаться от вас - но сами прятались от меня всё это время. Думаете, это честно?       - Нет, - сконфуженно буркнул Сашка, - Но и ты помалкиваешь. Думаешь, я не вижу, как ты ходишь вокруг да около? Держишь меня за дурака, и только!       Гилберт вздохнул, принимая решение:       - Что ж, раз так... Что вы хотели бы узнать, ваше благородие? Клянусь, что честно отвечу на любой ваш вопрос.       - Клянёшься? - недоверчиво переспросил Сашка, - Так-таки на любой?       - Да.       - Ну, ладно...       И, конечно же, задал тот самый вопрос.       - Не знаю, - ответил Гилберт, на что Александр аж зарычал и выпалил:       - Да как... Ты гнусный обманщик! Ты же сказал, что ответишь!       - Я ответил.       - Честно!!!       - Честно.       - Я тебе не верю!       - Это ваше право.       - Да ну тебя, с тобой невозможно разговаривать!.. - и, вскочив, разъярённо направился к двери, но, затормозив в проёме, обернулся к насмешливо ухмыльнувшемуся Гилберту:       - Как вообще можно не знать этого?! Тебе либо дорог человек, либо нет!       - А это уже совсем другой вопрос, ваше благородие.       - Ну так ответь хотя бы на один!       Гилберт помолчал мгновение, решаясь:       - Скажем так: если бы вы погибли, я бы больше не смог жить, как прежде. Никогда.       - Что?.. - в комнате воцарилась тишина. Саша, словно не веря своим ушам, настороженно смотрел на него, не понимая, шутит он или нет. А Гилберт не стремился убеждать его в чём-либо. В конце концов, гувернёр иронично улыбнулся, разряжая атмосферу и, отведя взгляд, отвесил ему вассальный поклон, из-за чего юноша раздражённо вздохнул, словно бы говоря: «Ты мне ещё заплатишь за свои шуточки! Я едва не поверил!»       - Иди к чёрту! - на прощание выплюнул Сашка и, качая головой, ушёл. Хофманн же, посмеиваясь, поднялся на ноги и, заложив руки за спину, отвернулся к окну. На его губах медленно истаивала улыбка. Только что он осознал, что правды, чище этой, в его устах ещё не звучало.