Из соли и пепла

      До Японии пятнадцать тысяч километров, а Бакуго потерялся ещё год назад.       Шото его находит. Чисто случайно и абсолютно ненамеренно. Он идёт из магазина — по городу, о котором, если честно, ещё вчера даже и не слышал, — и встречает одного из самых популярных до недавного времени про-героя. На Бакуго пляжные шорты, оранжевая майка и кроксы, а в руках шоппер с пустыми пластиковыми бутылками. Он выглядит растерянным, но несмотря на это его лицо не кривится в ворчливой гримасе, как это бывало обычно, и это… Слегка выбивается из образа, оставшегося в голове Шото. Если бы Бакуго не обернулся, то можно было бы решить, что Шото каким-то образом попал в параллельную вселенную, но Бакуго оборачивается и спустя несколько секунд немого разглядывания меняется в лице, и говорит:       — Вот чёрт. Какого лешего ты здесь забыл, двумордый?       — У меня отпуск, а ты?       — Иду обменивать пластик на деньги.       — Ясно.       — Хуясно, — Бакуго вздыхает, а Шото внезапно для самого себя понимает, что улыбается. Он не видел его целую вечность. Он, оказывается, умудрился соскучиться, пускай в школе они так и не стали близкими друзьями. — Уже поздно делать вид, что мы друг друга не узнали и разойтись в разные стороны?       — Я могу уйти, если ты хочешь.       — Да не, — Бакуго перекидывает шоппер через плечо и криво усмехается, — не думаю, что комиссия прислала тебя по мою душу. Пойдём.       И они идут вместе по чистым улочкам Лагоса в полной тишине.       Шото вспоминает о том дне, когда узнал, что Бакуго исчез: Каминари отправил в общий чат, оставшийся со времен школы, ссылку на статью с названием «Герой — работа мечты или проклятие?» и подписал: «Чувствуете запах? Кажется, кто-то перегорел».       На днях стало известно, что Кацуки Бакуго, более известный как герой Динамит, закрыл своё агентство и покинул пределы страны. Об этом нам сообщил надёжный источник, не забыв упомянуть, что в данный момент правительство намеренно скрывает всю информацию, дабы избегнуть волнения в массах и возможных вспышек преступлений.       Напомним, что в этом году Динамит опустился в геройском рейтинге со второй позиции на пятую — стоило ли гражданам заподозрить неладное ещё тогда и вернётся ли обратно наш громкий и эксцентричный герой? Вот, что по этому поводу говорят его верные фанаты…       Шото не стал читать дальше. Он не входил в близкий круг общения Бакуго, но время от времени они сталкивались по работе, делили совместные задания и несколько раз за год их переписка оживала, так что не было бы ничего странного, напиши он ему сейчас. Он мог бы спросить и в общем чате: а знает ли кто-нибудь, где теперь вообще Бакуго? Он мог бы, но не стал, и в этом жесте бездействия слишком многое говорило о его отношении к собственной жизни. Вместо этого он подумал, что странно это всё — человек, так сильно стремившийся к вершине, вдруг взял и всё бросил. Хотя, возможно, именно это и стало причиной. Тот, кто больше всех трудился — первым и устал, испарил свою тягу к геройству под радиоактивными лучами чужих ожиданий и бесконечных обязательств. Если так, то Шото мог его понять, поэтому оставался всего один вопрос: существует ли жизнь после геройства? И если да, то какая она на вкус?       — Ты, наверное, остановился в той гостинице в центре? — всё то время, что они шли, Бакуго выглядел слегка встревоженным и наверняка думал о чём-то своём. Возможно, как и Тодороки вспоминал прошлое, но что бы там ни происходило в его голове, сейчас он звучал на удивление беззаботно.       — Нет, — Шото в который раз обводит взглядом дома и понимает, что они идут в ту сторону, откуда он пришёл, — я живу в конце этой улицы.       — Так мы ещё и соседи, — вздыхает Бакуго, но как-то по-доброму, если так вообще можно вздохнуть. Он достает связку ключей и останавливается у калитки дома, похожего на сотню других домов здесь: светлые стены, крыша из красной черепицы, а возле забора растут мандарины. — Хочешь выпить?       — Спасибо, я не пью, — Шото понял, что чем ближе к югу, тем чаще ему предлагают выпить, а учитывая, что сейчас он в одном из самых южных городов Португалии, рано или поздно он проснётся с похмельем — это как оттягивать неизбежное. Гораздо больше его удивило, что это предложение поступило от Бакуго — тот Бакуго, которого он знал раньше, тоже не пил ничего крепче кефира.       Они заходят во двор, Кацуки отпирает дверь и пропускает Шото внутрь своего дома. Дом оказывается более просторным, чем на первый взгляд, а ещё от стен веет свежестью и новым ремонтом. Шото продолжает стоять на месте, не зная, куда себя деть и за что зацепиться взглядом, поэтому цепляется им за Бакуго и смотрит на его по-прежнему впечатляющую спину, пока тот жестом не указывает, куда можно присесть. Местом их остановки он выбирает гостиную, совмещённую с кухней.       — А мне вот не помешает, — говорит Бакуго, уже засунув голову в холодильник, — я сначала тебя не узнал из-за этой кепки, шифруешься прямо как в фильмах Марвел.       — Что-то вроде того, — пожимает плечами Шото и наконец-то снимает свой головной убор, — слишком много внимания из-за волос, поэтому приходится их прятать.       Бакуго хмыкает себе под нос и достаёт из подвесного шкафчика квадратные стаканы. На секунду он останавливается, будто что-то забыл, смотрит на Шото и спрашивает:       — Апельсиновый фреш устроит?       Шото хочется попросить не тратить на него время. Он не знает, как себя вести, что говорить и о чём можно спрашивать. Это всё слишком… Странно, непривычно, неудобно. Да, они знакомы уже сто лет и Бакуго раз пять минимум спасал его жизнь, но сейчас расстояние между ними примерно такое же, как от Португалии до Японии.       Бакуго изменился. Этот контраст едва уловим, но в то же время бросается в глаза так же ярко, как неоновая вывеска в тёмном проулке. Его спокойный тон голоса можно списать на усталость или на то, что он просто стал старше, но Шото знает, что дело в другом. Он узнает в нём своё собственное отражение в зеркале. Цвета изменились, потускнели, как на старой фотографии, а некоторые из фрагментов и вовсе протёрлись до дыр, и похоронная тишина гораздо громче оглушающего крика «Я не в порядке».       Но дело не в этом. Дело не в их схожести и не в том, что в один момент у обоих внутри что-то защемило и перестало исправно работать. Шото кажется, что Бакуго как раз удалось оставить это всё позади вместе с родиной и геройским удостоверением, и сейчас его взгляд так нервно мечется из угла в угол, а руки слегка дрожат только из-за его появления. Ночной кошмар ожил и пришёл к Бакуго в облике старого товарища.        — Да, давай, — в итоге говорит Шото, потому что ему нужно уйти отсюда так же сильно, как и остаться, — надеюсь, я не сильно испортил твои планы.       — Нет. Просто не ожидал встретить здесь тебя. И вообще кого-то из Японии. Я сейчас как будто проживаю то самое «как снег на голову» и просто… Точно не хочешь выпить? Рико говорит, что я делаю неплохие коктейли. Он что-то вроде моего партнера по работе и личного эксперта в алкоголе.       — Если я сегодня выпью, то моя голова взорвётся, — Шото достает из кармана мобильный, чтобы посмотреть на время, и на секунду подвисает. Будь он дома, через пару часов можно было бы смело ложиться спать. — Ещё утром я был в Лондоне, а потом три часа на самолёте до Лиссабона, ещё три в машине по дороге сюда и в итоге вырубился на целых полтора часа — тут либо эвтаназия, либо свежий фреш.       — Лондон, значит? — спрашивает Бакуго, и комната заполняется шумом от ручной соковыжималки для цитрусовых. В перерывах между сменой половинок апельсина и нарезания новых они продолжают говорить.       — Был на задании.       — А сейчас?       — Сейчас я в отпуске, тебе не о чем переживать.       — Я не переживаю, — Бакуго разливает свежевыжатый сок по стаканам, а затем достает откуда-то снизу неполную бутылку виски и подливает алкоголь в свой стакан, — у меня закончился лёд, поможешь?       Стаканы опускаются на столик возле дивана, где сидит Шото, а сам Бакуго садится в кресло напротив. Не хватает только назойливого тиканья старых часов, которые добавили бы нервозность в каждую из пауз. Вместо этого из открытого окна доносится шелест листьев, редкий шум проезжающих мимо машин, чьи-то отдаленные голоса — и тишина перестаёт быть удушающей.       Пожав плечами, Шото активирует причуду и охлаждает напитки — получите, распишитесь. Бакуго кажется довольным.       — Обожаю эти твои фокусы, — говорит он и делает глоток, — а теперь — валяй, я прям вижу, как у тебя в голове крутятся шестерёнки от желания задать сотню вопросов.       — Меня даже не должно быть здесь, — зачем-то говорит Шото, — я собирался провести все десять дней отпуска в гостиничном номере в Лиссабоне, спать по десять часов каждый день и периодически бродить по набережной. Последнее время меня не покидает чувство, что моя жизнь слетела под откос, а теперь я встречаю тебя, растворившегося из Японии ещё прошлой весной, и это всё похоже на шутку, которую я не понимаю.       — Если ждёшь, что я подскажу, где смеяться, то это зря.       — Почему ты всё бросил? — наконец-то спрашивает Шото.       — Заебался, — Бакуго делает большой глоток своего напитка и хмурится, — сначала это казалось не очень важным, что-то типа моей прихоти или личной проблемы, которую нужно самостоятельно разрулить, а потом я начал всех ненавидеть. Политиков, фанатов, других героев, себя. Я ненавидел даже людей, которых приходилось спасать, потому что меня начало злить, что они не могут сами о себе позаботиться. Короче, где-то в моменте между желанием взорвать всё нахер и осознанием, что моя детская мечта — хуйня и на самом деле всё работает иначе, я понял, что мне нужно свалить. И свалил сюда. Конец истории.       — И что не так с детской мечтой?       — Вот скажи, двумордый, чего ты хотел больше всего, когда был мелким?       — Вряд ли того же, что и ты, — уклончиво отвечает Шото, отводя взгляд в сторону.       — Ну да, счастливое детство, — Бакуго не рисует кавычки в воздухе, но они отчетливо ощущаются в его интонации, и это тот самый момент, когда пора начинать жалеть, что отказался от выпивки. — Мне вот просто хотелось быть самым крутым и самым смелым, как Всемогущий. Что вообще может быть круче, чем геройство? По телеку показывают героев, в школе все только и обсуждают свои способности; фильмы, книжки, комиксы — всё вокруг кричит, что стать героем — это самое лучшее, что может с тобой случиться.       — Мы учились в академии и с самого начала знали, что это сложно и дело идёт не о получении признания, а о помощи другим.       — Спасибо за уточнение, капитан очевидность.       — Извини, я просто не ожидал такой инфантильности от тебя, — говорит Шото абсолютно искренне. — Ты всегда был одним из лучших, и мне трудно поверить, что ты…       Устал? Не ожидал такого большого объёма работы? Получил не то, что хотел?       — … оказался не готов к подобным трудностям.       — А ты, значит, был готов? — спрашивает Бакуго и выпускает из себя легкий смешок, от которого сердце Шото тревожно замирает. — Как будто ты сам не знаешь, как это происходит: первый год ты из кожи вон лезешь, пытаешься показать всем свою полезность и хватаешься за любую работу, но внутри каждый раз понемногу сходишь с ума, когда что-то идёт не по методичке; ко второму году адаптируешься и осознаешь, что вся теория и практика вместе взятые и на половину не показывали изнанку героики, но у тебя вовсю работают батарейки, а амбиции до сих пор не померли, так что постепенно идешь дальше и к третьему году работы беспрерывная борьба со злом становятся рутиной. И где-то в этот же момент рутина начинает душить, а в голову настойчиво прокрадываются мысли, которые раньше удавалось прогонять, о том — что зло в другом. Что система работает не так, а геройский мир всего лишь её извращённый продукт. Или к этому ты тоже был готов, а твои синяки под глазами не от бесконечных кошмаров?       Бакуго встаёт с кресла и уходит обратно на кухню, чтобы не сдерживать эмоции в сжатых кулаках и напряжённой челюсти, а дать им уйти вместе с эхом нетерпеливых шагов.       — То есть, во всём виновата система? — нетерпеливо спрашивает Шото, продолжая сверлить взглядом нетронутый стакан сока. Он чувствует, что этот диалог скрипит, как старая повозка, готовая вот-вот развалиться, но теперь не так-то просто с неё соскочить. Шото слишком долго молчал, потому что выражение недовольства — первое признание проблемы, но раз уж Бакуго есть, что сказать по этому поводу, то пускай он выскажется и за него тоже.       — Никогда не думал, почему бы правительству не возложить всё то, что делали мы, в обязанности полиции? Зачем отдельно учить героев, если можно проводить такой же отбор по причудам в старые добрые правоохранительные органы? Людям, блять, так сильно нужно потешить свое эго и доказать превосходство, что не делить общество на классы становится невозможно. Герои не должны существовать как профессия.       — Тогда почему мы не начнем революцию?       Бакуго насмешливо хмыкает, и этот странный полузвук ломает всю хрупкую конструкцию, указывая Шото прямиком на выход. Вот и твоя конечная, дружище. Иди к себе и подумай над своим поведением.       — Слышал такое когда-нибудь: хочешь изменить мир — начни с себя? Я вот начал, и не заставляй своей кислой мордой жалеть об этом.       — Хорошо, не буду, — говорит Шото и натужно улыбается. В ответ Бакуго делает вид, что сует два пальца в рот и его вот-вот стошнит. Он, кажется, собирается ещё что-то сказать, но Шото начинает первым: — Я, пожалуй, пойду к себе. Спасибо за компанию, — и встаёт с дивана.       За окном успело окончательно стемнеть. Разговор вышел странным: короткий, спорный и с ноткой надрыва — всё в лучших традициях драмы и пищи для ночных размышлений.       Уже у двери Бакуго говорит:       — Выпей таблетку снотворного и ложись спать с надеждой, что завтра будет день получше. Совет от моего психотерапевта, не благодари.