Десять баллов Когтеврану!

      Кабинет профессора трансфигурации был привычно погружён в полумрак опустившихся на Хогвартс сумерек. Алан всегда предпочитал тёмную и таинственную обстановку, чем успешно заставлял понервничать студентов, привыкших к подобному только на уроках защиты от тёмных искусств или же на зельеварении, где само расположение кабинета располагало к мрачной и немного давящей атмосфере.       Однако в этот вечер кабинет трансфигурации был не столь приветлив к своим посетителям, как это было обычно. Сквозь полуприкрытые ставнями окна едва пробивался лунный свет, а единственное распахнутое настежь окно, впускало в помещение холодный зимний воздух, от которого до дрожи сводило пальцы, а сердце начинало отчего-то учащённо биться. Эйлин вздохнула, убрав выбившуюся пушистую прядку за ушко, и сделала пару осторожных шагов. Её зрение отчего-то довольно сильно ухудшилось за последние несколько месяцев, а резко наступившая после ярко освещённых коридоров темнота слепила хуже раскалённого полуденного солнца. Однако гриффиндорка видела достаточно, чтобы разглядеть впереди около окна напряженную фигуру отца, силящегося что-то рассмотреть в бесконечной глади уходящего в даль озера.       — Не отвлекаю?       Собственный голос показался Эйлин чужим, незнакомым, слишком надломленным и загнанным. Джанет все последние дни отчего-то уговаривала подругу поговорить наконец со своим отцом, а первое испытание Турнира поставило окончательную и бесповоротную точку в душевных метаниях юной Маккензи, с трудом совладавшую с собственными нервами, чтобы не провалить испытание. Ей было не просто преодолеть разделявшее её с отцом расстояние, а дверная ручка отчего-то была холодной, как пролежавшая на морозе сталь, обжигала и предупреждала о том, что ждёт её там, внутри этого знакомого до боли в груди кабинете.       Разумеется, он был там. Стоял спиной ко входу, вертя в руках какой-то незнакомый Эйлин предмет и то и дело тяжело вздыхая, словно у него что-то уже очень долго не получалось сделать.       — Если у вас ничего срочного, мисс Маккензи, и это не вопрос жизни и смерти, то буду вынужден попросить вас зайти в учебное время, — а голос такой же холодный, как и прежде, такими же маленькими иголочками вонзается в кожу и оставляет после себя неровные рваные раны. — Вынужден вам напомнить, что у преподавателей тоже есть личное время и мы не обязаны тратить его на учеников.       Разумеется, его ставшая привычной за последние месяцы манера общения также была с ним, уже не маленькими иголочками, а длинными толстыми иглами вонзаясь в и без того истерзанное переживаниями и волнениями существо девушки. Эйлин не ждала другого ответа, хотя глубоко в душе слабым едва заметны огоньком теплилась надежда на небольшие изменения в поведении холодного и неприступного Алана Маккензи, всем своим видом демонстрирующего окружающим огромную трещину, нет, уже даже разлом, расколовший некогда крепкие и нерушимые отношения семьи Маккензи. Эйл даже не помнила, видела ли она эту светлую, почти бесцветную копну волос и неизменную изумрудную мантию среди зрителей на трибуне, когда объявляли результаты первого тура, но глазами гриффиндорка все равно искала одного единственного человека среди всей этой ликующей пёстрой толпы.       — И… это все, что ты скажешь? — голос Эйлин был тихим и подавленным, как и сама девушка.       Ждала ли она чего-то другого? Она хотела бы ответить себе, что нет, но это было бы самой огромной ложью в её жизни. Даже ещё большей, чем все слова о чувствах, которые ей с такой регулярностью вливал в уши младший брат Амелии. Однако мысль о нахальном слизеринце лишь непонятной пугающей теплотой разносилась внутри нее, а тёмные подбадривающие девушку глаза промелькнули в сознании. С Александром Куэрво Эйлин практически не общалась, находя любую подходящую для этого отговорку, а то, как Алекс тянул с очевидным для них обоих приглашением на Святочный бал, лишь ещё больше убеждало девушку в правильности своих действий.       Но именно Александр был тем, кто перед испытанием сказал Эйлин, что она справится.       — А что вы хотите от меня услышать, мисс Маккензи? — Алан повёл плечами, но от Эйлин не укрылось то, как в первое мгновение ее отец хотел обернуться и взглянуть ей в глаза, как обычно делал это каждый раз, когда хотел донести что-то важное и… личное.       Поддержку? Слова «Ты справишься, мартышка»? Да все, что угодно, кроме сухих заученных фраз, въевшихся в кожу черными чернилами писем, получаемых Эйлин на каникулах. Все, что угодно, но только не этот наигранный холод отчуждения, с которым Алан пытался все больше оттолкнуть от себя собственную дочь. Даже привычные «ты ленива и посредственна, Эйлин» могли бы вытащить Эйл из транса, в котором она находилась все последнее время.       «Я знаю, что ты не упустишь момента порыться в моей голове…»       Эйлин видела, как напряглась спина её отца, продолжающего делать вид, что он разбирает какие-то бумаги на столе. Эйлин видела, как острый профиль Алана скользнул в лунном свете и разрезал собой звенящую тишину. Конечно, он был в её голове с самого начала, ещё с того момента, как она взялась за ручку двери его кабинета. Она чувствовала это, чувствовала присущее Алану липкое чувство, с которым он тщательно перебирал каждый образ, каждую мысль в голове дочери, а затем с интересом рассматривал их, как какие-то диковинные игрушки, никогда до этого не встречаемые. А Эйлин и не пыталась закрыться от него, спрятать свои мысли, как пыталась делать это все эти долгие месяцы, — это было бессмысленно. Это бы привело к ещё большим бессмысленным проблемам.       Алан Маккензи был ее отцом, был тем, кто воспитывал на протяжение всех этих лет, и было сложно поверить в то, что их с дочерью отношения можно столь легко… сломать.       Длинные тёмные коридоры лабиринта пугали, затягивали внутрь себя и хранили за каждым своим поворотом очередную тайну, которую не всегда хотелось для себя раскрывать. Зелёная листва остро стриженных кустов посерела, выцвела, сравнившись по цвету с рыхлой землёй под ногами и низкими тучами, укутавшими небо. Яркая полупрозрачная кошка грациозно скользнула между ног Эйлин, освещая гриффиндорке путь вперёд, и согревая душу своей компанией.       Резкий поворот. Ещё один. Тупик. Эйлин осмотрелась по сторонам, подсвечивая палочкой плотные стены из листвы, но не смогла найти ни малейшего признака того, что здесь есть тайный проход. Кошка мурчала, ласкаясь к ногам девушки, и тут же скользнула вперёд невесомой тенью, когда чемпион Хогвартса развернулась и направилась к последней преодолённой ею развилке…       — Знаешь, что я видела там, в лабиринте? — голос Эйлин дрожал, а руки била мелкая дрожь: испытание далось ей слишком нелегко, и гриффиндорка все ещё не могла совладать с собственными эмоциями. — Это был ты, — сдавленно протянула девушка, не мигающим взглядом глядя на Алана. — Но в твоих глазах не было ничего. Даже малейшего отчуждения, которое я видела в твоих глазах все эти месяцы. Не было также того отвращения, с которым ты узнал о моих занятиях с мистером Поттером. Малейшего намёка на то, что внутри есть хоть что-то от тебя. Не было ни-че-го. — Эйлин осеклась, во рту пересохло, а голос стал хриплым и надломленным. — Лишь пустая бездушная оболочка…       …Он стоял там, опершись о лиственную ограду и опустив голову, так что разглядеть его лицо было достаточно трудно в накрывшей Хогвартс и его окрестности темноте. Он стоял неподвижно, лишь его плечи изредка вздымались в непонятных для Эйлин движениях. Гриффиндорка осторожно вскинула палочку, заставляя слабый огонёк на конце стать ярче, а затем, прижавшись к колючим стенам лабиринта, осторожно обошла своего отца, чтобы наконец взглянуть ему в лицо.       …А в следующее мгновение с ужасом отпрянула от него, выронив светящуюся на кончике палочку из рук.       — Боггарты, — горько усмехнулась Эйлин, нервно теребя подол форменной юбки и то и дело поправляя съезжающую с плеча сумку; раненую щеку саднило, а исчерченные разрывами ладошки то и дело напоминали о себе болезненно тянущим чувством разрываемых кровавых корочек, испещривших собой нежную кожу гриффиндорки. — Как это банально и гениально одновременно, — Эйлин поморщилась. — Натравить на нас наши собственные страхи, чтобы мы сдались, отступили, не в силах совладать с нашими внутренними демонами. Очень… остроумно, я бы даже сказала. Не знала бы, что ты не участвуешь в подготовке испытания, сказал бы, что это явно твоих рук дело, — губы Эйлин растянулись в нервной улыбке.       Глаза у Алана Маккензи обычно были глубокими и пронзительными, настолько необычными, что сложно было оторваться от них, а взгляд пробирался в самые потаённые уголки сознания, но сейчас вместо этого Эйлин видела лишь два безжизненных кусочка льда, бездушно отражающих в себе ниспадающий на землю лунный свет. Алан молчал, прислонившись к живой стене лабиринта, и лишь периодически делал глубокие вдохи, выдавая в себе все ещё живого человека. Его лицо было пустым и отчуждённым, полным… отсутствия? Его обычно подвижные брови даже не вскинулись в насмешливом жесте, а с губ не сорвались очередные насмешки над способностями Эйлин.       Он взглянул на неё, но от этого взгляда у Эйл подкосились ноги, и гриффиндорка, не удержавшись, рухнула на колени, бессознательно пытаясь схватиться рукой за что-нибудь на ровно подстриженных кустах-ограде, но вместо этого лишь царапая нежную кожу ладоней о грубые торчащие из листвы сучки. Эйлин не замечала их до этого. Или же они появились только сейчас?       Горячая и липкая жидкость багровыми дорожками устремилась вниз по белой коже, сливаясь с землёй, а Эйлин слепо шарила в темноте руками, пытаясь найти свою палочку. Тёплая кошка растворилась в воздухе в тот момент, когда Эйл впервые заглянула в эти мёртвые серебристые глаза, а кроткий «Люмос» погас спустя пару мгновений. Но под чувствительными кончиками пальцев девушка ощущала лишь влажную от дождя землю, ее руки не находили ничего, что могло бы быть похожим на шершавую поверхность её палочки. Пальцы спешно продолжали отбрасывать в сторону сломанные ветки или травинки, а Алан слабо дёрнул рукой, будто потянувшись к Эйлин. Он немного наклонился вперёд, вперившись в девушку взглядом, а Эйл заметила неподалёку от себя слабое красноватое свечение маленьких трещин, которыми была покрыта ее палочка. Потрескавшиеся от холода и сухости руки не слушались, а сил хватило лишь на то, чтобы сжать в руках тёплую древесину и вскинуть вверх руку.       — Э-Эйлин, это всё твоя ви…       — Ридикулус.       Алан молчал; его выдавали лишь его напряженная спина и нервно вздымающиеся плечи. Он видел все.Он чувствовал все. Его длинные тонкие пальцы так и замерли, не в силах взять один из свёрнутых под рукой пергаментов с домашними заданиями семикурсников, а сердце в груди учащённо забилось. Нет, Эйлин не слышала этого громоподобного стука, разносящегося по комнате, но она чувствовала это, чувствовала, как собственное глупое сердечко отчаянно бьётся внутри стальной клетки и вырывается из груди, не зная, что лишь там оно в безопасности.       — Я ждала, что ты поддержишь меня, когда Кубок назвал моё имя. Но мой отец оказался ничем не лучше остальных в тот вечер в этом чёртовом зале.       Молчание, повисшее в кабинете трансфигурации, было слишком долгим и слишком напряженным, чтобы кто-то попробовал его прервать.       — Ваши ожидания, — наконец раздался голос мужчины, — лишь ваша забота, — голос Алана был холодным и сдавленным, словно он боролся с собой, — мисс Маккензи, я…       — Я хотела лишь поддержки, — слова с трудом пробирались сквозь застрявший в горле комок, а голос, обычно звонкий и громкий, казался сейчас сдавленным и охрипшим, сорвавшимся на едва различимый крик. — Ты был мне нужен, тогда, в Большом зале, когда этот чёртов кубок назвал моё имя! Ты, холодный кусок…       Она не успела договорить, потому как Алан резко обернулся, а его крепкие и сильные руки притянули девушку к себе, прижимая к облачённой в одну лишь рубашку груди и успокаивающе гладя по светлым волосам. Он бы хотел, чтобы всех этих месяцев глупой ссоры не было, но сделать вид, что ничего не произошло, было гораздо сложнее, чем просто стереть себе воспоминания. Он бы хотел, чтобы она раньше поняла, что он пытался её защитить, оградить от своего дурного влияния, но вместо этого мог только неразборчиво что-то бормотать. Воспоминания о тех словах, что они наговорили друг другу, о тех взглядах, которыми одаривались друг друга все это время, болезненными ослепляющими вспышками взрывались в сознании.       Алан не знал, кого он больше пытался сейчас успокоить: себя или свою юную и неразумную дочь.       — Я пытался защитить тебя, Эйлин, — наконец смог произнести Алан, с трудом разомкнув ссохшиеся от напряжения губы. — Я… Моя репутация отравляет собой все, до чего может дотянуться. Твоя мама… лишилась всех своих друзей одного за другим, когда связалась со мной. Она была одной из самых добрых людей на этом свете. — Мужчина замолк, скользя длинными тонкими пальцами по прядкам разметавшихся светлых волос, волнами ниспадавших по опущенным плечам и ссутуленной спине. — Но даже она оказалась бессильна против общественного мнения и меня.       Алан отстранился от дочери и внимательным взглядом заглянул в затянутые мокрой пеленой слез глубокие глаза Эйлин, спрятанные за толстым стеклом очков. Алан знал, что все эти слова сейчас будут некстати и не к месту; все это должно было быть сказано ещё тогда, на ступеньках Большой лестницы или на длинных деревянных скамьях Большого зала, опустевшего после объявления результатов. Все это должно было быть сказано сразу же, как только он почувствовал в груди это тянущее чувство от слов Джанет, нашедшей его в самом тёмном уголке Хогвартса. Он должен был сразу же поздравить ее, поддержать. Он, а не кто-то другой, оказавшийся в этот момент рядом.       Но он этого не сделал.       Он лишь вогнал последний гвоздь в наскоро сколоченный противниками собственный гроб.       — Так мог ли я позволить себе разрушить твою жизнь? — едва различимым в тишине кабинета шёпотом спросил Алан.       Слова давались Алану нелегко, но он уже давно должен был сказать это своей дочери, объясниться с ней и помочь понять. Но вместо этого он предпочёл просто оттолкнуть от себя Эйлин, думая, что так будет лучше для всех.       Они должны были быть вместе. Они должны были быть все это время вместе, но сами позволили разрушить крепкие семейные узы, казавшиеся всем незыблемыми и монументальными настолько, что даже самым искусным мастерам не получилось бы разлучить отца и дочь. Но они сами своими руками открывали врагам Алана путь к его самым потаённым страхам и тайнам.       — Ты не должен был позволить другим разрушить нашу жизнь, — так же тихо, почти невесомо ответила Эйл, пряча лицо в складках темной отцовской рубашки и сжимая дрожащими пальцами мягкую ткань.       Не должен был. Но позволил это сделать, открыв другим путь к самым слабым местам семьи Маккензи. Мысли дочери метались в ее светлой головушке настолько быстро, что у Алана на мгновение перед глазами заплясали маленькие мелкие круги, а в ушах раздался пронзительный звон ударяющихся о стенки разума образов и воспоминаний. Его дочь всегда была для него открытой книгой, но он никогда не подозревал, что в ней могут быть пока ещё не открытые для него страницы. Он думал, что потерял свою дочь навсегда, отдалился от неё, зная все, что было нужно, отдавал предпочтение другим студентам, но вместо этого Эйлин лишь ещё больше тянулась к нему в слабых надеждах на поддержку и признание со стороны отца. То, что для Алана казалось очевидным, для Эйлин было необходимыми как воздух словами, без которых в ногах появлялась крупная дрожь, а сознание путалось, подкидывая воспоминания их ссоры.       — Я… ошибся. И я знаю, что этих ошибок слишком много, чтоб мы могли вести себя дальше так, словно ничего не было, — голос Алана, обычно спокойный и уравновешенный в любой ситуации, предательски дрогнул. — Ты знаешь обо мне больше, чем кто-либо ещё в этом мире, потому что ты моя плоть и кровь. Я всегда доверял тебе, мартышка, и продолжаю доверять. Даже если тебе кажется, что это не так. — Алана осторожно поднял лицо дочери за подбородок и стер небрежным движением скатившуюся по бледной щеке обжигающую солёную дорожку. — Ты знаешь обо мне слишком многое, Эйлин. И если кто-то воспользуется этим… Они меня убьют.       Слова Алана звучали невероятно пугающе и… правдиво. Эйлин нисколько не сомневалась в том, что, попади известная ей в определённой степени информация не в те руки, и её отец тут же оказался бы в опасности, за которой немедля последовал бы арест. Да, гриффиндорке было прекрасно известно, что её отец не был святым, но она также слишком хорошо знала, что святых в этом мире не существует и за спиной каждого человека тянется длинная очередь из его ошибок и прегрешений, которым все равно кто ты: простой неумелый маг или сам Избранный. И даже той информации, что была известна Эйлин Маккензи могло быть достаточно, чтобы Алан оказался в большой опасности.       — Они не причинят тебе вреда, пап, — уголки губ Эйлин дёрнулись в нервной усмешке. — Я делала это лишь из-за желания защитить тебя, если потребуется, и себя. Но мне нужен отец, мне нужна твоя поддержка. Я знаю, как ты обо мне переживаешь, но… — Эйлин запнулась, громко втянув в себя родной запах. — Позволь мне тоже защищать нашу семью. Я не смогу ничего сделать, если мой собственный отец, будет от меня отворачиваться.       Слова Эйлин маленькими иголочками вонзались в сердце Алана. Его глупая и наивная дочь все ещё верила в то, что она может хоть что-то сделать для него, кроме того, чтобы быть просто примерной и любящей дочерью. Она даже не сразу поняла, в какое опасное положение поставила себя и своего отца. Но отчего-то слова девушки заставили Алана искренне улыбнуться: его маленькая девочка выросла и невольно, — против горячего желания самого Алана, — несла на своих плечах все то, от чего отец так упорно пытался оградить дочь. «Пророк» уже успел опубликовать несколько низкого качества статей о чемпионах Турнира, особенно останавливаясь на семье Маккензи. Эйлин была нужна его поддержка как никогда в своей жизни, но он лишь молча отвернулся, хлопая полами своей длинной темной мантии и громогласными шагами выбивая из лёгких гриффиндорки остатки воздуха.       И от этого их ссора была для обоих ещё более болезненной, чем прежде.       — Он больше не будет, мартышка, — кончиком острого носа Алана мазнул по светлым волосам Эйлин, вдыхая лёгкий весенний запах ее духов, немного кислых, тех самых, что он сам подарил ей на позапрошлый день рождения. — Да, я все ещё не слишком доволен твоим участием в этом Турнире, потому что нахожу твой поступок весьма… необдуманным, опасным и эмоциональным. И все ещё не в восторге от того, что все камеры репортёров будут направлены на тебя, — мужчина повёл широкими плечами и вздохнул. — Однако я горжусь тобой, малышка, — Алан с силой прижал к себе сжавшуюся в комочек дочь и рассеянно поцеловал её в светлую макушку. — Ты даже не представляешь насколько. Я всегда поддержу тебя, если потребуется, что бы ни случилось.       Он почувствовал, как Эйлин вздрогнула в его объятьях, а через мгновение рубашка на его груди покрылась мокрыми и немного липкими пятнами. Алан даже был уверен, что на вкус они как пересоленный Эйлин суп. Он снова поцеловал Эйл в макушку и зарылся носом в распушившиеся от влажности ночного воздуха золотистые локоны. Эйлин пахла лимонами и лёгким едва уловимым запахом корицы, таким же воздушным, как и она сама. К горлу подкатил предательский комок, который Алан тут же сглотнул, ощущая, как на кончике языка вертятся такие нужные сейчас и правильные для них обоих слова.       Это испытание было слишком тяжёлым для них обоих.       Слишком тяжёлым, чтобы выносить его в одиночку.       — И… у тебя замечательный патронус, мартышка.