Десять баллов Когтеврану!

      Амелия всегда любила эти невозможно яркие тёмные глаза, глядевшие на сестру с неподдельным детским восторгом. Она всегда любила эту мягкую кудрявую шапку волос, за которые всегда пыталась ухватить своего брата в порыве детских игр. Она всегда любила своего маленького доброго брата, тянущегося ко всему вокруг него так, словно ничто не могло принести ему несчастья и разочарования в этой жизни, кроме облезлого котёнка около их дома или сломанной игрушки.       Амелия не могла представить более ангельского ребёнка, чем ее младший брат.       Амелия не могла представить, что ее маленький братишка когда-нибудь изменится.       В давке на вокзале Кингс-Кросс можно легко потеряться, если не держаться маленькой вспотевшей мальчишечьей ладонью за плиссированную юбку сестры, уверенно шагающей сквозь красную кирпичную стену. Амелия видит, как удивлённо расширяются глаза ее младшего брата: люди вокруг словно бы и не замечают творившегося совсем рядом с ними волшебства, до которого можно было рукой подать. Однако слепые ко всему вокруг себя люди не обращают внимания на исчезающих с платформы людей. Или же они не хотят их замечать.       Они оба достаточно слышали о Хогвартсе от своего отца и часто становились свидетелями жарких споров родителей о том, какая школа лучше, но отчего-то никогда не задумывались об этом сами. Словно Хогвартс всегда был их единственным вариантом. Словно этот сияющий на солнце паровоз, как кит, выпускающий из себя белоснежный горячий пар, всегда ждал только их одних, а все остальные учащиеся — попали в него по ошибке.       Мэлли крепче прижимает к себе брата, когда парочка рыжих голов резво проносится мимо них, чуть не сбив мальчика с ног, а Алекс лишь хмурится в ответ на это, провожая парочку помрачневшим взглядом. Ему десять, и через год он и сам отправится на этом поезде в Хогвартс. А пока что он должен расстаться с тем, на кого равнялся все эти годы, с тем, в чью тёплую юбку он крепко вцепился, чтобы не потерять свою сестру.       — Не волнуйся, Алекс, — мягкий голос Мэлли тонет в шуме вокзала, когда девушка успокаивающе гладит брата по непослушным вьющимся черным как смоль волосам. — Я вернусь на Рождество. А в следующем году мы поедем в Хогвартс вместе.       Алекс смотрит на Мэлли с надеждой, прижимается к сестре и то и дело бросает на родителей хмурый взгляд. Алекс дышит в унисон с сестрой и ни на шаг не отстаёт от неё, пока она направляется к одному из вагонов, оставив свои чемоданы позади. Алекс следит за каждым ее движением и с грустью оглядывается на клетку с вороном, надрывно каркающим вслед брату и сестре.       Мэлли видит тревогу в глазах брата и лишь сильнее берет его за руку, сжимая еще небольшую мальчишечью ладонь в своих руках, прежде чем сесть на алый паровоз, нетерпеливо извергающий из себя клубы белого дыма и, как кажется двум юным испанцам, ворчливо пыхтя на нерасторопных студентов на платформе.       — Мой брат сущий ангел, уверена, вы с ним непременно подружитесь.       Она не устаёт повторять это своим новым друзьям, просиживая на отработках у сеньора Филча долгие осенние вечера. Ей нравятся эти непоседливые французы и болтливая гриффиндорка, и отчего-то девочка уверена, что они найдут общий язык с ее чудесным младшим братом. Она не устаёт рассказывать об их увлечениях, обо всем, что связано с их домом, и друзья слушают ее.       Ну или делают вид, что им очень интересно.       — В нашей семье никогда не держали сов. Только вороны. Они преданные и являются нашим символом, — пожимает плечами пуффендуйка, перекладывая стопки потрёпанных от времени ставших коричневыми свитков. — У нас с братом тоже есть свои вороны.       Она раз за разом перечитывает письма своего младшего брата, с заботой приносимые ей вороном, что каждый раз с какой-то тоской смотрит на девочку. Ей хочется видеть своего брата здесь, рядом с собой, в Хогвартсе, но вместо этого ей остаётся только скользить кончиками пальцев по желтоватой шершавой поверхности бумаги, на которой еще неровным детским почерком скакали из стороны в сторону буквы, что никак не хотели складывать в одну ровную линию.       Мэлли уверена, что это пройдёт. Она уверена, что ее брат изменится.       Она жалеет о том, что хотела этого.       Ее ворон умер — как и ее Алекс.       Ее брат улыбается ее друзьям, но в этой улыбке нет ничего от ее Алекса. Ее брат говорит с ее друзьями, но она не слышит Алекса, она не узнает своего брата и тщетно пытается разглядеть что-либо за этой чёрной пеленой глаз, так дерзко для одиннадцатилетнего мальчишки глядевших в поезде на близнецов. Французы делают вид, что все нормально, но Мэлли видит, как морщатся их острые вздёрнутые носики, когда они смотрят на Алекса.       — Что со мной такое? Возможно ты забыла о нашем положении в обществе, Амелия, пока была в Хогвартсе. Я же веду себя соответственно ему и… не собираюсь даже близко находиться рядом с теми, кто порочит имя волшебников.       Амелия хотела бы ответить что-нибудь на эти слова, хотела бы попытаться достучаться до брата, но она не может смотреть на него, не могла заглядывать в эти черные глаза и видеть в них плещущуюся злость ко всем вокруг. Она хотела бы так же как и прежде любить своего брата, но не может позволить своему чуткому сердечку потянуться к колючим шипам, что выпустил Алекс. Все, на что ее хватает, это почти каждый день утешать будто бы выбранную Александром специально жертву в лице болтливой гриффиндорки.       Она продолжает тщетно вглядываться в лицо взрослеющего брата, с каждым месяцем все меньше и меньше похожего на ее милого младшего братишку, на ее милого маленького Хано, с которым она проводила столько времени вместе, пуская пузыри из чая, как магловские дети пускают мыльные пузыри. С каждым днём этот вспыльчивый и язвительный слизеринец все больше и больше отдалялся от сестры.       Отдалялся от самого себя.       — Ты могла его убить. Как ты этого не понимаешь?       Тем не менее Алекс остаётся ее младшим братом. Несмотря на то, как Мэлли его ненавидит, она не может смотреть на то, как ему причиняют боль. Даже если он это заслужил. Даже если он вёл себя как последняя скотина перед лицом всей школы, как делал это всегда. Даже если это сделала ее лучшая подруга.       Амелия видит, как взгляд ее брата меняется, когда он смотрит на Эйлин. Амелия видит, как меняется взгляд гриффиндорки, когда она, спрятавшись за пушистыми светлыми локонами, мельком смотрит на слизеринский стол, надеясь поймать взглядом взгляд Алекса. Взгляд ее брата мягче, а на светлой шее у гриффиндорки иногда мелькают светло-розовые бутоны, которые школьница тщательно прячет за светлыми волосами и косметикой.       Амелия молчит — она рада, что Эйлин ничего ей не сказала.       Порой девушке кажется, что за той маской, что надел на себя Алекс, она вновь замечает своего младшего брата. Порой ей кажется, что стоит чуть-чуть потянуть, и она снова почувствует на себе тёплый, полный любви взгляд своего младшего братишки. Порой ей кажется многое, но Александру стоит бросить только одно слово, чтобы колючие ядовитые шипы вновь вонзились во всех, кто к нему тянется, как глупые мотыльки на пламя ночной свечи.       С каждым днём она все меньше и меньше узнает своего брата в этом незнакомце, прячущем свой хмурый взгляд за темной шапкой кудрявых волос.       Амелия не знает, как к ней попало это заклинание, довольно древнее, покрытое толстым слоем пыли, за которой уже никто из ныне живущих волшебников не мог припомнить, что это за заклятье и как оно вообще действует. Но почему-то эта идея, кажется ей самым лучшим, что она сейчас может сделать для себя.       Для своего младшего брата.       Выбирать целью Джанет — опасно, но другого выхода нет. Француженка умна, рассудительна, к тому же она неплохая актриса, так что никто ничего не заподозрит. Амелия не думает о последствиях, она не думает о том, что может произойти из-за взыгравшей в ней испанской крови, жаждущей непонятной самой девушке мести. Мэлли лишь хочет, чтобы кто-то еще увидел настоящего Алекса, кто-то, в ком она уверена, кому можно довериться.       Она видит как хмурится ее лучшая подруга, изо всех сил стараюсь походить на Алекса, она видит, как во взгляде черных бездонных глаз проскальзывает практически незаметно понимание, она видит как Джанет поджимает губы, уже после, провожая в коридорах Хогвартса взглядом своих золотистых глаз Александра, словно бы понимает его, словно бы у него больше нет от неё секретов.       Или же Амелии так только кажется?       Еще никогда Мэлли так не презирала и так не хотела убить своего брата за то, что он сделал. И вряд ли еще когда-нибудь снова захочет. Он был самовлюблённым, он был несдержанным, он был испорченным богатеньким чистокровным наследничком, каких собралось немало на его факультете. Он был идеальным отражением всей той части Слизерина, о которой слагались легенды, о которой было пущено столько слухов и которую обычно видели все обитатели Хогвартса.       Но Александр никогда не был настолько глуп.       Амелия безуспешно заглядывает в наглые, нахальные, тёмные и затягивающие в себя, как воды Тёмного озера, глаза брата, пытаясь отыскать в них ответы на свалившиеся на неё разом вопросы, что девушка столько лет пыталась игнорировать. Алекс ухмыляется, растягивает в широкую привычную для слизеринца улыбку рассечённую губу и небрежным взмахом головы откидывает упавшую на лоб чёлку. Кажется, ему все равно, что он натворил, ему все равно на поломанные жизни людей. Он даже не замечает, как напряжённо хмурится заметивший их профессор Трансфигурации.       Слова уже давно закончились у обоих, а молчание лишь заставляло и без того раскалившийся воздух трещать мелкими обжигающими кожу искрами вокруг двух испанцев.       Этим летом она впервые не возвращается домой.       Мэделин Райт сразу с радостью принимает ее у себя в небольшой квартирке где-то в пригороде Лондона, практически не задавая вопросов и даже улыбаясь больше, чем хмурая и все время чем-то недовольная волшебница делала обычно. Амелия все время хмурится, оглядывается на распахнутое окно и чего-то ждёт. Она и сама не может точно сказать, чего. Но раз за разом откладывает в сторону символически набросанные, — только ради самого факта их написания, — аккуратным почерком брата письма и лишь иногда прочитывает сдержанно чопорные письма родителей.       Лондон привычно хмур и пасмурен, обволакивающий своими туманами, но отчего-то время в нем летит быстрее, чем в такой далёкой и жаркой Испании. Занятия на курсах отнимают и без того отсутствующее время, но все же Амелия находит в себе силы читать приносимые совами письма. Она даже пару раз открывает письма брата, чтобы удостовериться, что с ним все в порядке и вывести в ответ несколько формальных фраз, от которых в груди сжимается сердце: Амелии больно смотреть на сухие, мертвенно шагающие по жёлтой бумаге буквы, за которыми она все же каким-то чудом улавливает знакомые интонации ее младшего брата.       Она старается отогнать от себя это навязчивое чувство, погружаясь с головой в работу и Мэделин, в эту взбалмошную и эмоциональную ведьму, что сейчас проходит курсы мракоборцев в Министерстве.       Амелия всегда тихонько хмыкает от злой иронии судьбы: ее любимая девушка — мракоборец, а ее лучше подруга — дочь самой желанной для мракоборцев цели.       Весна приходит в Лондон медленно, неспеша, практически незаметно для его жителей и самой Амелии, в который раз перечитывающей маленькое, спешно написанное дрожащей рукой подруги письмо, и тепло улыбающейся нескольким незамысловатым словам на клочке бумаги и двум распахнутым светлым глазам. Ее подруга питает слабость к неподвижным магловским фотографиям, но от этого в них лишь больше той скрытой притягательности, которой не доставало мельтешащим на черно-белых колдофотографиях людям.       Март движется лениво, постепенно распахивая свои объятья навстречу куда-то спешащим жителям, и Мэлли не замечает, как сама попадает в его тёплые, приветливые, заботливо обнимающие каждого руки. Она все меньше думает о брате, она все меньше пытается понять, почему все так произошло. Она все еще хочет убедить себя в том, что все так и должно было быть, но вместо этого лишь видит все больше своих собственных ошибок и напускного безразличия, напускной злости и нападения Алекса, за которыми он все это время прятался.       Амелия не ждёт гостей, но отчего-то даже не вздрагивает, когда кто-то настойчиво и нетерпеливо стучится, грозясь вот-вот выбить хлипко висящую на петлях входную дверь. Об их с Мэделин доме знала всего пара человек, — у юной вспыльчивой ведьмы были свои взгляды на безопасность, — поэтому она медлит, прежде чем неспешно пройти в коридор и, подумав пару мгновений, все же нажать на причудливо вырезанную деревянную ручку, позволяя яркому солнечному свету с улицы проникнуть в узкий коридор.       Амелия почти не удивлена незваному гостю, но отчего-то все же вздрагивает, когда густая шапка черных вьющихся волос резко вскидывается и в девушку упирается хмурый, несколько холодный взгляд черных глаз брата. Она вздрагивает, когда замечает промелькнувшую в них почти незаметную, неизвестную ей мольбу, а затем внезапно вспыхнувшее тусклым огоньком тепло, что она видела давно, еще в таком далёком и кажущим нереальным детстве.       Амелия почти не удивлена, но не может скрыть в руках дрожь, когда Алекс делает шаг вперёд и Мэлли становятся еще лучше видны его глаза, непривычно за все эти годы внезапно ставшие тёплыми, яркими и такими знакомыми, заставляющими сердце пуффендуйки биться сильнее, а мысли неловко путаться, отчего девушка может только безмолвно смотреть на брата, будто бы чего-то от него ожидая.       Амелия не ждёт от него объяснений. Она не ждёт от него извинений. Амелия ничуть не удивлена и наконец позволяет себе улыбнуться, услышав такой знакомый до боли низкий бархатистый голос младшего брата.       — Мне нужна твоя помощь, Мэлли.