Десять баллов Когтеврану!

      Поленья тихо потрескивают в камине, освещающем всю гостиную мягким тёплым золотистым светом, огромная, взмывающая до потолка ель чинно покачивает своими ветвями, провисшими под тяжёлыми рождественскими украшениями и переливающимися яркими огоньками гирляндами. Сквозь плотно зашторенные окна издалека доносятся крики людей, громко и шумно празднующих Рождество, как это было каждый год, но здесь, в маленьком домике на окраине Лондона, в райончике, что выглядит как самый заурядный и ничем не выделяющийся среди всех остальных точно таких же пригородов, все замирает в ожидании чего-то, что пока не до конца известно и самим жителям.       — Да, вот молодец! Давай еще один шажок!       Алан довольно щурится и откладывает в сторону тяжёлую старинную книгу, чтением которой он был увлечён последние несколько часов. Рождество нисколько не привлекает его внимания, как и большая часть остальных маггловских праздников, но он все же соблюдает установившиеся за двадцать лет в семье традиции и ставит ёлку, украшает ее пусть и не собственноручно, но так, как то понравилось бы главному критику рождественских украшений в доме. Джанет ничуть ему в этом не мешает, ей и самой нравится Рождество, француженка всегда видит в нем какую-то загадку, какое-то невероятное ожидание чего-то волшебного, что вот-вот произойдёт и от чего приятно щемит в груди, сердце сжимается, а все мысли захватывает только это всепоглощающее ожидание.       Мужчина поправляет очки и с улыбкой и мягким смехом смотрит на то, как пухлый малыш на своих еще толстоватых непропорциональных ножках пытается дойти до Джен, что уже протянула к нему руки и пытается приманить сына к себе. Малыш улыбается своим беззубым ртом и в пару неровных шагов теряет равновесие и со звонким смехом падает на руки матери.       — Какой же ты у нас молодец!       Джанет улыбается, целует сына в рыжеватые волосы и смотрит на Алана, в серых глазах которого отражаются яркие праздничные огоньки камина.       — Где папа? Вот папа, — с искренней улыбкой тянет Джанет, указывая на Алана, что теперь сделал серьёзное лицо, словно бы он самый важный и самый суровый человек на земле, но даже малышу было понятно, что это все напускное, и Алан просто проявляет свой внезапно открывшийся актёрский талант, который теперь декан Слизерина направлял на воссозданный театральный кружок в Хогвартсе, что все же смог заново открыться благодаря долгим разговорам с директором МакГонагалл. — Давай помашем папе ручкой, Ренни.       Джанет берет в свою ладонь маленькую пухлую руку сына и тут же начинает активно махать ею, широко улыбаясь и весело смеясь. Алан понимает, что уже и сам улыбается, чувствуя в груди разливающееся тепло, заполняющее каждую его клеточку, пробуждающее внутри него что-то, что казалось ему совершенно давно забытым: только у его любимой Джанет могла быть улыбка, что всегда заставляла его сердце биться быстрее, а щеки краснеть, будто бы он совсем молодой юноша. Каким он и был в душе, молодой, полный энергии, перенёсший слишком многое, но не утративший жажды к жизни и огня, что до сих пор пылал в его взоре, — Джанет видела это каждую секунду, что смотрела в глаза своего любимого или наблюдала за тем, как он смотрит на своего сына. Алан не собирался вновь заводить семью или уж тем более детей, но… Джанет удалось с еще большей силой пробудить в нем это желание и заставить хотеть таких возможно простых, но от этого не менее дорогих и трепетных вещей.       Алан тихонько хмыкает себе под нос и снова поправляет съехавшие на кончик острого носа очки: его любовь к чтению в темноте все же дала о себе знать, и теперь в семье Маккензи не только его дочь могла похвастаться толстыми линзами аккуратных очков, сквозь которые ее глаза все время казались чуть больше, чем есть на самом деле. Алан жаловался на это несколько раз, говоря, что он и так все прекрасно видит, но Джен удалось его переубедить и заверить, что ему идут очки.       Ренар громко и заливисто смеётся, как могут смеяться только дети, еще не испытавшие ничего, кроме любви и заботы родителей, всегда чувствующие себя в безопасности, как птенцы под крылом у матери; а Джанет подхватывает его под мышки и несильно подбрасывает вверх, взмахивая распущенным рыжими волосами, что в свете камина казались золотистыми.       Почти такими же как ее глаза.       Алан только сейчас может с уверенностью сказать, что его зацепило в этой девушке в первую секунду, когда он только увидел ее в школьном кабинете. Не ее выдающиеся магические способности, не их с братом репутация, тянущаяся как шлейф за близнецами, не их вечные выдумки и способность создавать проблемы. Нет. Это все было уже второстепенно, нарастало на ее образ и складывалось в цельную картинку, в которой все время не хватало такой явной и лежащей на поверхности детали.       Ее золотых глаз.       Алан только сейчас понимает, что, закрывая глаза и представляя себе лицо любимой, он вспоминает в первую очередь ее обрамлённые густыми светлыми ресницами и укрытые светло-рыжими бровями глаза, не обычные карие, какие бывают у большинства, но цвета расплавленного золота, мягкого, тягучего как карамель, и такие же манящие к себе, зовущие утонуть в них, полностью растаять и слиться в единое целое.       Такие же глаза у брата Джанет, и Уильям частенько говорит Алану точно такие же слова. Или же просто думает об этом, отвлекаясь от работы.       Джанет вновь подбрасывает сына: мальчик широко расставляет руки, напоминая неуклюжую перекошенную звёздочку (но от этого не менее любимую и милую) в своём темно-синем костюмчике с мягкими тёплыми носочками, и в очередной раз плавно скользит по воздуху, опускаясь прямо в руки своей любящей и заботливой мамы, — магия у него начала проявляться слишком рано, но это было в довольно редких случаях и только если это было необходимо для него.       Джен очень беспокоилась по этому поводу, Алан же в свою очередь был абсолютно спокоен, потому что стихийная природная магия Ренара была более безопасной, чем в своё время аналогичная магия Эйлин. Проявившаяся очень рано и выходившая довольно часто из-под контроля, она была опасна в своей непредсказуемости и силе, порождённой чистейшим детским страхом и давлением, оказывавшимся на маленького ребёнка, и вынуждала Алана почти все время находиться рядом с дочерью и, следовательно, везде водить ее за собой вместо того, чтобы оставить в безопасности с родственниками.       Но по крайней мере Алан был точно уверен в том, что его первенец не обделён магическими способностями.       Мысли Джанет были всегда хаотичными, но сейчас на удивление Алан они довольно упорядочены, сложены в идеальные ряды, разложены по полочкам со своей темой, среди которых алым цветом выделяется одна. Она яркая, тёплая и приносит с собой необыкновенное спокойствие и… радость? Алан хмурится, силясь разобрать, о чем думает его жена, а затем чувствует на себе пристальный и немного хитрый взгляд Джанет. Она похожа сейчас на лису: чуть прищуренные глаза, копна рыжих волос и острый, усеянный мелкими звёздочками-веснушками нос.       — Как думаешь, в нашем доме хватит места для четверых, милый? — голос Джанет переливается французским, как весенний ручеёк, что пробивается в марте сквозь тонкий слой почти растаявшего снега.       Алан не верит своим ушам и теперь уже собственным мыслям и опускает взгляд на плоский подтянутый животик Джанет, что сейчас ничем не выдавал перенесённой тяжёлой беременности. Он чувствует, как Джен улыбается и смотрит на него, усадив к себе на коле сына, а в голове теперь уже у Алана начинают с невероятной скоростью носиться мысли, сталкиваясь, разлетаясь на мелкие осколки, а затем собираясь в единое целое, чтобы разбиться вновь. В ушах стоит шум, и Алану кажется, что это происходит сейчас не с ним, ему не верится, что после стольких лет он наконец обрёл такое счастье, подарил себе и другим семью, а теперь снова в третий раз будет отцом.       Алан вздрагивает, когда часы начинают отбивать полночь, а в распахнувшиеся от порыва ветра окно влетает огромная полярная сова с маленькой записочкой в остром клюве, что легко вылетает из него и падает прямо перед Джанет, и опускается на обитое дорогой кожей кресло мужчины. Еле заметным взмахом палочки закрыв окна, чтобы малыш не замер и не простудился, Алан коротко кивает на листок и чувствует, как внутри все сжимается от приближения долгожданных новостей. Джанет же быстрым движение поднимает записку и, развернув ее, вчитывается в написанные с небольшими ошибками невероятно аккуратным и убористым почерком слова. Сова тихо ухает, подставляясь под размеренные и мягкие поглаживания Алана, что специально не смотрит на свою жену, ожидая от неё ответа на его немой вопрос, явно сквозивший во всей его напряжённой фигуре и в том, как он отвернулся. Джанет хмыкнула, зная, что Алан все равно не упустит возможности пробраться в ее мысли, так что даже не пыталась скрыть возникающие в ее голове образы.       Джанет медлит, а затем, прищурив свои немного по-лисьи раскосые глаза, широко улыбается и опускает желтоватый листочек.       — Что ж, сеньор Маккензи, вам передают привет из солнечной Австралии и жаждут увидеть вас и всю вашу семью в ближайшее время, чтобы представить вам ваших внуков, родившихся в ночь с двадцать четвёртого на двадцать пятое декабря в пригороде Сиднея, которые, как пишет автор, — Джанет усмехается и всматривается в листочек перед собой, — «необыкновенно похожи на своего деда и внешне и уже проявившимся в первые минуты своей жизни фирменным взглядом всех Маккензи».       Она видит, как Алан улыбается: его выдают морщинки в уголках прищуренных ставших за прошедшие годы еще более серыми глаз. Он улыбается долго и молчит, смакуя на кончике языка только что произнесённые француженкой слова. В груди долго завязывавшийся узел резко слабеет, и Алан может вздохнуть полной грудью. Долго время он считал себя проклятым, тем, у кого никогда не сможет быть большой семьи, но сейчас все было совершенно по-другому, сейчас у него было все то, чего он так давно когда-то хотел и что у него отобрали.       Алан смотрит на сына, наклоняется к жене и лёгким движением берет радостно смеющегося малыша на руки. Палочка, идеально чёрная, лакированная, сотворившая за свою жизнь много самой разной магии, выпускает из кончика стайку мыльных пузырей, переливающихся всеми цветами радуги. Мальчик пытается поймать их руками и громко чихает, когда один из самых больших пузырьков лопается у него прямо перед носом. Редкие светло-рыжие волосы мягкими волнами укрывали по-детски большую голову и непослушными локонами ниспадали на высокий бледный лоб. На носу у Ренара уже начали проявляться маленькие веснушки, как у его матери, а взгляд светло-карих глаз практически в точности повторяет взгляд Джанет, придавая ему необыкновенное сходство с матерью.       Алан немного горько усмехается: оба его ребёнка отчего-то в большей степени похожи на своих матерей, нежели на отца, и мужчина находил это довольно забавным и занятным, потому что при внешнем сходстве и редких, отдельных унаследованных от него чертах, даже у его сына начало появляться что-то такое едва уловимое, что сразу позволяло увидеть в нем Алана.       Палочка вновь взмывает в воздух и выпускает теперь уже сноп золотистых искорок, оседающих тонким слоем снега на волосах и одежде семьи Маккензи. Только сейчас Алан замечает, что сидевшая на подлокотнике сова исчезла, а окно все так же было плотно закрыто за тяжёлыми богато расшитыми золотом и серебром занавесками, огораживающими их маленький мирок от декабрьского холода с его пронизывающими зябкими ветрами и шумного и бурлящего жизнью Лондона, что даже в этот вечер не прекращал двигаться и поглощать в себя каждого маленького жителя, что попадался в его цепкие лапы.       Но только не эту семью и не в их собственном доме, что плотным коконом защищает островок волшебства среди «беспросветной дремучести магглов», как любит выражаться зять Алана.       Алан вздыхает и целует сына в макушку.       — Я думаю, моя милая Джанет, — тихо, плавно, точно так же, как он обычно двигался, словно ленивый грациозный кот, тянет по-французски Алан, уже не боясь что-то напутать, нет, он уже слишком хорошо владеет этим прекрасным языком, чтобы перепутать совершенно противоположные слова или произнести их с искажением смысла, — что в нашем доме места хватит всем.