Десять баллов Когтеврану!

      Буквы плясали перед глазами, а слова никак не хотели складываться в цельные и осмысленные предложения. Глаголы подменяли друг друга, с хитрыми и самодовольными смешками и белозубой улыбкой обманывая внимание молодой девушки, что устало склонила голову над учебником и полным безнадёжности взглядом уставилась на очередную таблицу с грамматикой. Эйлин поклялась себе, что она сможет это сделать, и уверенно шла к цели, обложившись кучей исписанных тетрадок и потрёпанных учебников, с упёртостью повторяя списки глаголов и упрямо исписывая строчки заданиями из грамматического сборника.       Эйлин Маккензи всегда была уверена, что в жизни ей пригодится только ее родной английский или ее скоттиш, на котором девушка говорила большую часть времени дома и иногда в школе, — или в крайнем случае гэльский, — и думала, что замуж она выйдет за какого-нибудь чопорного английского джентльмена, что будет есть на завтра овсянку, а в пять пить чай и разговаривать с мужем о здоровье Её Величества, или за гордого и темпераментного горца, что будет принципиально расхаживать в килте, ругать на чем свет стоит англичан и хлестать виски на завтрак, обед и ужин. И она точно не рассчитывала оказаться в совершенно другой стране с совершенно другим, чуждым ей языком, на противоположном от дома конце света.       Машины оглушительно гудели на забитых улочках Буэнос-Айреса, а маленькая уютная кофейня с радостью открыла свои двери для студентов, золотой молодёжи, что искала кадр получше для своей социальной сети, и просто желающих немного отдохнуть и провести время с пользой.       — Yo soy, tú eres… — бормотала себе под нос Эйлин, пока сидящая рядом девочка уплетала за обе щеки мороженое и то и дело взмахивала собранными в два хвостика темными кудрявыми волосами.       Девочка что-то спросила у Эйлин, на что та просто коротко кивнула, пытаясь запомнить одну единственную фразу, что была записана у неё в качестве примера. Малышка громко и грустно вздохнула и неловким движением отправила в рот кусочек холодного десерта. На мгновение оторвавшись от своих записей, Эйлин ласково погладила дочь по голове и вернулась к монотонному повторению испанских глаголов и слов, которые никак не хотели заучиваться в уставшем и совершенно сейчас не настроенном на учёбу мозге.       Изучение испанского не было чем-то необходимым в жизни Эйлин, потому как в Аргентине они должны были провести еще максимум пару недель из отведённых трёх месяцев, прежде чем переехать в Австралию. Однако если в повседневной жизни девушка и могла обойтись самыми базовыми фразами или помощью дочери, что щебетала на испанском так, что Эйлин даже начинала сомневаться в том, кто ее все-таки родил, то спрашивать, что же такое загадочное жарко шептал ей на ухо муж по ночам, у малышки она бы точно не стала.       Официант что-то быстро протараторил над ухом Эйлин, вырывая ее из объятий знаний, и опустил перед ней чашку чая. Девушка коротко кивнула в ответ и смогла выдавить из себя весьма натянутое и не слишком уверенное «gracias». Отпив горячего и горьковатого зелёного чая, она внимательным взглядом стала рассматривать увлечённую карамелью на поверхности пломбира девочку. В ней было слишком много от отца, что поначалу пугало Эйлин, но вскоре она поняла, что характер у дочери мягкий и спокойный — как у неё самой лет двадцать назад, когда ей точно так же было четыре года. Разве что ее дочь растёт в более спокойной и уютной обстановке, чем Эйлин в своё время.       — Какая же ты у меня… красивый, — по-испански протянула Эйлин, заправив за ушко выбившуюся прядку черных вьющихся волос, с которыми блондинке приходилось бороться каждый день, пытаясь расчесать волосы дочери и сделать ей приличные хвостики. И даже магия тут была бессильна — эти волосы напрочь отказывались выпрямляться или не спутываться, чем неизменно навлекали проклятья на того, кто дал девочке такие гены.       Дочка вскинула на маму удивлённые голубые глаза, что резко контрастировали с волосами и казались чем-то нереальным и таинственным при ее смугловатой коже, а затем нахмурилась, сморщив свой маленький носик и сведя друг к другу тёмные бровки.       — Мама, ты неправильно говоришь. Надо говорить «красивая», — громко и абсолютно непосредственно пролепетала девочка своим по-детски звонким голосом, чем немало смутила мать.       — Линлин, тише, — покраснев, полушёпотом пробормотала Эйлин, оглядываясь по сторонам, и облегчённо выдохнула, когда поняла, что никому никакого дела нет до того, в каком роде она поставила прилагательное.       Линетт непонимающе захлопала длинными ресницами, глядя на маму.       Порой то, что для девочки казалось совершенно нормальным и естественным, для Эйлин было абсолютно нелогичным и ненужным. Как например два рода и разные окончания прилагательных. Или же два глагола, что обозначали практически одно и то же, разве что с разницей в постоянстве состояния, вводившие Эйлин в еще большее смятение и тупик, чем непосредственное поведение дочери (иногда Эйл даже задумывалась над тем, вела ли она себя с отцом точно так же, как сейчас с ней вела себя ее собственная дочь), которые она с завидной регулярностью путала, каждый раз после этого ругаясь на себя за невнимательность. Пусть даже слышала ее испанский только Линн: рядом с мужем Эйлин изъяснялась только на английском, еще не готовая к тому, чтобы вести разговоры с ним на его родном языке.       Эйлин вздохнула, закрыв толстый учебник, и пододвинула к себе чашку. Машины пронзительно и оглушающе загудели за окном, и девушка подняла на них свой взгляд, поправив очки и задумавшись. Если бы кто-то еще лет пять назад сказал, что ее жизнь так круто повернётся, ее отец женится на ее подруге, которая младше самой Эйлин почти на полгода, то девушка покрутила бы пальцем у виска и сказала, чтобы фантастику он искал в другом месте. Сейчас же, сидя на другом конце света, все происходящее вокруг все еще казалось ей слишком невозможным и волшебным, как в каком-то кино про жаркие страны, приключения и страсть, которой жила Аргентина.       Кучка туристов остановилась прямо перед огромным окно кафе, за затемнённым стеклом которого в отделённом ото всех уголке сидели Эйлин и Линетт, посмотреть на парочку, что под протяжные стоны скрипки уже бросились вниз с обрыва в объятья адского танца. Музыка тихими отголосками доносилась до Эйлин, но и этого было достаточно, чтобы погрузиться в эту атмосферу кипящих жизнью и эмоциями улочек такого контрастного и непохожего на все города, какие она видела в своей жизни, места. Он не был похож на спокойный, размеренный Эдинбург, хранящий покой своих жителей стенами королевского замка, он не был похож на Лондон, проглатывающего каждого, кто в него попадал, он не был похож на Белфаст, такой притягательный и такой пугающий в одно и то же время, приносящий с собой тягостное и удручающее чувство, до сих пор порой являющийся девушке во снах.       Длинная юбка взметнулась вверх и так же быстро опустилась, как часто взлетал в воздух резкий, раскатистый и хриплый язык. Движения танцоров были плавными, такими же, какими были слова на чужом для неё языке, перекатывающиеся непрерывной волной и разбивающиеся об острые скалы из перевёрнутых вопросительных знаков, которые алой нитью шли по всем записям девушки.       Линн что-то лепетала маме на смеси испанского и английского, а Эйлин лишь согласно кивала дочери в ответ, вылавливая из ее речи отдельные слова, сводившиеся к мороженому, солнцу и будущему братику, которого малышка с нетерпением ждала. Почему она ждала именно брата, а не сестру, для Эйлин все еще оставалось загадкой, потому что дочь ничего толкового ей так и не ответила на этот вопрос.       — Мам, смотри, а ты так умеешь? — Линетт всплеснула руками и посмотрела на маму: последние пару минут девочка занималась тем, что мысленно надувала в чашке Эйл пузыри, как это обычно любили делать все дети. Разве что малышке для этого не нужно было где-то брать трубочку и подтягивать к себе горячий чай.       Эйлин снова вздохнула и что-то рассеянно ответила на вопрос дочери, не особо задумываясь над своей фразой, потому как была слишком увлечена танцующей парой: было в ней что-то особенное, что-то так похожее на саму Эйл и ее жизнь. Плавные движения, чередующиеся с отрывистыми и обречёнными падениями, надрывный плач скрипки и алая подкладка платья женщины. Казалось, что танцоры не просто исполняют, но живут этот танец, что это их жизнь в ярких красках расписанная рукой талантливого композитора, что невольно смог передать все оттенки человеческой души — такой непостоянной и прекрасной.       Тихонько напевая себе под нос знакомую до боли мелодию, Эйлин даже не заметила, как Линн, отставив в сторону тарелку с мороженым, осторожно забралась к ней на колени и обвила маленькими еще немного по-детски пухлыми ручками шею, прижавшись к ней головой. Она на мгновение смутилась и поцеловала дочь в макушку, наконец оторвавшись от столь завораживающего зрелища за окном.       — Что такое, Линлин? — блондинка улыбнулась малышке, легко сдувая упавшую девочке на лоб невесомую чёлку.       Девочка сосредоточенно, с непривычно серьёзным для неё видом посмотрела на Эйлин взглядом, каким обычно сама девушка смотрела на своего отца, когда нужно было о чем-то важном говорить, а затем неожиданно широко улыбнулась и засмеялась.       — Ты не сделала ни одной ошибки! — Линн, казалось, сияла изнутри, будучи гордой за то, что ее мама смогла произнести на испанском целую фразу не допустив ни одной промашки.       Эйлин не сразу поняла, о чем говорит ее дочь, в изумлении и замешательстве вскинув брови, а затем расцвела и поцеловала Линн в лоб.       — Тогда я и дальше быть стараться говорить на испанском, — мурлыкнула Эйлин, проведя кончиком носа по щёчке девочки, на что она засмеялась. — Так что ты там мне хотела показать, моё солнышко? — перейдя на любимый английский нараспев протянула девушка.       Взгляд Линетт, что уже собиралась вновь поправить маму, загорелся шаловливым огнём, какой бывает у детей, родители которых интересуются тем, что такого нового или необычного сделали их чада. Девочка тут же развернулась и с сосредоточенным видом стала выдувать на поверхности чая огромные пузыри, каждый раз заливаясь смехом, когда один из них лопался, медленно поднявшись в воздух и подлетев к самому носу Линн или Эйлин, как мыльный пузырь. Они даже переливались точно такими же цветами радуги, как и обычные пузыри, какие бывают любимой игрушкой у детей.       С искренней и тёплой улыбкой Эйлин поправила дочке причёску и переложила учебники с тетрадями в сторону, чтобы не пролить на них случайно чай. В их огороженном ото всех уголке девушка могла не бояться, что кто-то случайно увидит их, а ее дочка спокойно пускала из чая пузыри, радуясь первым успехам в магии.