Под сенью крыльев

Нагато уже пять минут сидел неподвижно. Стрелка часов на стене напротив двигалась так, словно у нее было все время мира. Вообще-то, так оно и было, но он слишком заждался своего гостя, чтобы проявить хоть чуточку самоиронии в этой ситуации. Нагато встал из-за стола и сделал пару шагов в направлении выхода, когда сразу за его плечом раздался голос: — Что за экстренность? Нагато неторопливо развернулся и вперился в собеседника непроницаемым взглядом. — Ты опоздал на час, — проговорил он ровно, снова подошел к столу и оперся об него. — Да что ты, — деланно удивился Мадара, бросая взгляд на часы. — Но я не специально. В моем возрасте зрение уже никуда не годится, сам должен понимать. Нагато проигнорировал этот выпад. Мадара был призван не для пустопорожних споров. — Не могу ничего говорить о твоем зрении, но мое весьма приличное. По крайней мере ментальную закладку на Конан сумею различить. Мадара напрягся, и это не прошло мимо глаз Нагато. Неужели он надеялся на то, что риннеган окажется не способен различить эту хрень в мозге Конан? — Я жду объяснений, — Нагато сделал паузу, а потом весомо уронил, — Союзник. Мадару, впрочем, было не так легко сбить с места. Его речь была убедительной, тон спокойным, а тело расслабленным. Он собаку съел на том, как убеждать кого-то. Противостоять его речам Нагато был не способен. Просто не имел компетенций, нужных для этого. — Теперь ты понимаешь? Конан чуть с ума не сошла, когда увидела вашего Кьюсуке. Почти неделю провалялась, а когда очнулась, попыталась руки на себя наложить. Что я должен был еще сделать? Нагато растерянно смотрел куда-то за плечо Мадары весь рассказ, но последняя фраза как будто заставила его очнуться. Нагато отвернулся к окну и задумчиво бросил: — Это имеет последствия? — Только если ты попытаешься с ней об этом поговорить. Блок сорвется и может разрушить большую часть ее воспоминаний. — Почему? — Потому что другие ее воспоминания являются якорем для блока конкретно этого воспоминания. Просто оторвет к демонам. Это называется неполный блок. Мадара не врал. Такая техника и вправду присутствовала в арсенале Учих. Другое дело, что для большинства шиноби все ментальные закладки было крайне непросто обнаружить. А даже если это и удавалось, не факт был, что они смогут отличить закладку-блок от закладки-волны или закладки-шпиона. Эти техники были сложными даже для представителей клана Учиха. Что уж говорить про едва оперившегося птенчика напротив Мадары. Увидеть-то он увидел, но не понял, что именно. На этом было бы грех не выехать. С минуту Нагато молчал, а потом выпрямился и кивнул. — Благодарю за спасение Конан. «Еще б ты не благодарил», — язвительно подумал Мадара, но вслух лишь произнес какую-то ничего не стоящую поддерживающую фразу. Этот разговор был давно, почти сразу после разоблачения Иакавы, но Мадара периодически вспоминал его, когда видел, как Конан читает письма Нагато или пишет ему сама. Было в этом что-то знакомое. Что-то, что периодически напоминало ему о прошлой жизни. В эти моменты глухая тоска, точно очнувшийся ото спячки зверь, начинала яростно скрестись в белые прутья ребер, желая вырваться и сожрать его заживо. Но был и способ избавления. — Спарринг? — предлагал он и Конан всегда соглашалась. Всегда. И почти всегда проигрывала. Впрочем, это не мешало ей периодически пускать ему кровь и всячески усложнять жизнь своим мастерством в тайдзюцу. И это…как будто начало слишком нравиться ему. Она не сдавалась. Она была упрямой. И это приносило свои плоды в любых ее начинаниях. Министр Двора, сети на которого Конан расставила давным-давно, наконец, попался в них. Не без помощи собственного заместителя, конечно. Теперь на лице Конан практически всегда блуждала едва заметная довольная полуулыбка. И Мадара с удивлением для себя понял, что это радует и его. — Госпожа Кан точно не обрадуется, — сказала стоящая у большого зеркала Конан, надевая серьги из черного турмалина, подаренные Мадарой не так давно в честь открытия ювелирного магазина. На голове, изящно закрывая верхнюю часть ушей, красовалась черная повязка с белым топазом в обрамлении черных турмалинов. Подкрученные кончики темных волос едва-едва щекотали угол челюсти. На шее, оттеняя угольно-черное шелковое платье на бретелях, покоилась длинная нитка жемчуга. — Кажется, рога на ее голове с каждым твоим визитом становятся все длиннее, — произнес Мадара, оторвавшись от бумаг. — К твоему сведению, у самок оленей рога не растут, — насмешливо заметила Конан, даже не повернувшись к нему. Красиво нанести помаду было важнее. — Когда я путешествовал на севере, то удостоверился в обратном. Так что… — Тут не север, — спокойно возразила Конан, наконец, повернувшись к нему. — Ладно, — сдался Мадара. — Крыть нечем. Готова? Конан кивнула. — Что ж, пришло время довериться твоим чарам, — пробормотал Мадара и поднялся с кресла. Пару недель назад их пригласили на большой ежегодный банкет, организуемый ко Дню зимнего солнцестояния во дворце дайме. Праздник этот всегда проходил с размахом и был, пожалуй, самым любимым в Стране Жемчуга. Пропустить мероприятие такого масштаба было бы огромной глупостью. Тем более, что посещение давало им массу преимуществ. «Например, возможность вычислить того урода, что напал на меня со спины», — мстительно подумал Мадара, вылезая из повозки рикши и расплачиваясь с ним. Конан в черной теплой накидке протянула ему руку в перчатке. — Будь умницей, когда мы разойдемся, — сказала она тихо, светски улыбаясь и кивая всем знакомым. Мадара фыркнул. Надо же, применяла его приемчики без грамма стыда. Великолепно. — А когда было иначе, дорогая жена? Конан сжала уголки губ и приподняла брови в мнимом удивлении. О да, он знал, что она скажет в следующую минуту. Но она удивила его. — Здесь, — шепнула Конан и выпростав из его руки свою, двинулась направо. Там, в окружении нескольких мужчин и женщин стоял министр Двора — Кан Хёнсу. Это был высокий крепкий мужчина, с чисто выбритым подбородком и живым, очень умным лицом. Дарованные ему природой голубые глаза в иные дни светились от едва сдерживаемого смеха, однако сегодня лишь насмешливо пронизывали оппонента. — Только послушай этого господина, Сюин, — почти сердито бросил Министр Двора, когда Конан подошла и поздоровалась со всеми присутствующими. — Утверждает, что было бы хорошо закрепить за крестьянскими детьми определенное количество мест в каждом классе. Будто это даст хоть какие-то плоды! Большая часть этих детей в любом случае снова вернется к фермерству. Ждать от них чего-то сверхъестественного не приходится. Конан скучно пожала плечами. Ее образ отрицал хоть какие-либо проявления ума в его присутствии. Порой это не слишком получалось, но она старалась. — Вам их жалко? — спросила Конан, повернувшись к оппоненту министра. Юноша перед ней выглядел едва ли не загнанно. Его милое молодое лицо было залито жгучим румянцем, переходящим даже на тоненькую птичью шейку. Он нахмурил свои тонкие, выразительные брови, услышав ее вопрос. — Да, жалко, — с вызовом ответил он. — Пока вы тут блестите своими цацками, они трудятся в поте лица, обеспечивая ваши хотелки… — Наши, — спокойно заметила Конан, — вы тоже выглядите прекрасно. Черный костюм из тончайшего сукна, так ладно сидевший на нем, явно был пошит в какой-то модной мастерской, а дорогие даже на первый взгляд наручные часы, куплены не в обычном магазине. Скорее всего, собраны на заказ. Даже светлые волосы, прилежно причесанные и блестящие благодаря бриолину, показывали, что человек явно был не беден и имел возможность шагать с нынешней модой вровень. Юноша, имени которого она не знала, покраснел еще пуще, хотя ей и казалось, что подобное невозможно. Публика, которая собралась вокруг них, разразилась громким смехом. Глаза министра Двора, обращенные на нее, снова заблестели, но теперь не от ярости, а гордости. Конан застенчиво улыбнулась. Будто это не она только что, одним словом, развеяла все усилия мальца по пробуждению совести собравшихся. Молодой человек, над которым так открыто потешались, сердито развернулся и зашагал прочь. На мгновение Конан стало жаль его, но она быстро выкинула эту мысль из головы. Если бы она задумывалась о каждом, кого обидела, специально или ненароком, то ее душевные силы были бы растрачены в тот же день, когда она резко высказала все, что думает, незабываемой Ёр Митако. — Вот это моя Сюин! — с восторгом произнес Кан Хёнсу, чем тотчас вызвал в стоящей рядом жене острое чувство ревности, которое не заметить было просто невозможно. — Тоже мне, аргумент, — вспылила госпожа Кан. — Все знают, что на стороне оппозиции даже принц Ёнву. Вы и ему такое сказали бы, госпожа Сараги? Госпожа Кан всегда звала ее по фамилии. На это было две причины. Первая — чтобы напомнить Конан, что та вообще-то замужем за неким господином Сараги, а не за господином Каном. Вторая — чтобы подчеркнуть то, что они вообще-то нисколько не равны. Она жена. Кто же Конан? Всего лишь любовница, и место ей только в какой-нибудь грязной дыре, а не на приемах знати. В конце концов, разве до госпожи Сараги не было у ее мужа вереницы таких же профурсеток на пару месяцев? И госпожа Кан была бы даже права, если бы не было одного обстоятельства, которое меняло все. Конан, вообще-то, была самой главной ее союзницей. За те годы, что они с господином Каном были женаты, он был верным, пожалуй, только четыре месяца. Два из которых во время своего, так называемого, романа с Конан. Одно кокетливое покачивание головой, негромкий, переливчатый звон ее хрустальных сережек — и вот господин Кан в одной из ее иллюзий, познает ее собственное же тело. Этот факт невероятно веселил Конан, потому, даже на самые язвительные комментарии госпожи Кан она только отшучивалась. Так случилось и в этот раз. — Если бы я встретилась с его высочеством, то не смогла бы сказать и слова, госпожа Кан. В его семье медовый месяц продолжается и поныне, вам ли не знать. Принц слышит только свою супругу. Стоящие рядом знакомые поддержали ее согласными кивками и возгласами. И это было не удивительно. Каждый в стране знал, что принц Ёнву уж слишком экстравагантен. Много лет назад он, не получив разрешения своей царственной матушки, женился на какой-то крестьянке из провинции Кёен. От трона он был отлучен мгновенно и с большим скандалом, а затем выслан из дворца все в ту же провинцию Кёен. Принц, впрочем, нисколько не расстроился — с самого отрочества он интересовался строительством и вычеркивание его имени из списка потенциальных претендентов на трон принесло ему лишь облегчение. Он занялся своим поместьем: отреставрировал дом, построил пару новых флигелей, а потом занялся и прилегающей территорией. Надо сказать, в последнем он преуспел больше всего. Водные сады, спроектированные им, стали любимым местом для прогулок не только его собственной семьи, но и многих друзей принца, которые не отреклись от него после заключения им возмутительнейшего морганатического брака. Вскоре после окончания строительства слава о чудесных садах пошла по всей стране. Принц, будучи человеком рассудительным, понимал, что это может принести ему явную финансовую выгоду. Потому каждый летний сезон он совместно с супругой устраивал недельный фестиваль в поместье. Попадали на него не все — лишь те, кто заплатил довольно ощутимый взнос. Несмотря на это, водные сады пользовались сумасшедшей популярностью. Не только из-за красоты, но и за счет интересной развлекательной программы, которая менялась от сезона к сезону. В обычные дни поток гостей в поместье был уже не на столько большим, но по-прежнему довольно ощутимым. И кого там только не было! Министры, акционеры его собственной строительной компании, артисты, родня и много-много различной знати, спешащей оставить о себе хотя бы мимолетное воспоминание. Принц Ёнву любил бывать в обществе, и даже потеря титула не могла это изменить. Спустя годы можно было уверенно сказать, что двор в Стране Жемчуга разделился надвое. Одни с нетерпением ждали летнего фестиваля и старались как можно чаще бывать у принца Ёнву, другие предпочитали сидеть на роскошных, но до безумия скучных зимних празднествах у Регента. Были, конечно, и те, кто не отказывал себе в удовольствии и сидел сразу на двух стульях, но их было не так уж много. В любом случае, такое разделение, не слишком заметное с первого взгляда, все же присутствовало и вызывало тревогу у правящей коалиции. Тем паче, что у принца подрастали два сына четырнадцати и девяти лет, которые были прямыми конкурентами в династической борьбе своему двоюродному брату — нынешнему малолетнему дайме Страны Жемчуга. Не явными, конечно, но у них, усилиями принца Ёнву, с каждым годом было все больше и больше сторонников. Особенно большой поддержкой он пользовался в народной среде, что, конечно же, не слишком-то нравилось господину Регенту и его ставленникам, в число которых входил и министр Двора. Госпожа Кан же, на зло мужу решила выбрать для поддержки именно принца Ёнву. Это был своеобразный протест. Развод в ее случае был делом донельзя унизительным. Не после двадцати лет брака и четверых детей, которых еще нужно было прилично устроить в жизни. Обычно госпожа Кан всегда старалась держать лицо и не выставлять напоказ их супружеские ссоры, однако в этот раз все было иначе. Конан напряглась, едва высокомерно изогнутые алые губы женщины произнесли первые слова. — Вам не понадобилось бы открывать свой рот ради этого, моя дорогая, — выплюнула госпожа Кан, и, совершенно не обращая внимания на пораженные лица всех присутствующих медленной, текучей походкой двинулась к центру залы, где стоял большой круглый стол с закусками. Лицо министра Двора окаменело от гнева. «Дома у них этим вечером будет совсем не спокойно», — саркастично подумала Конан. — Госпожа Кан такая своенравная, — бросил кто-то из компании, стараясь разрядить обстановку. У него это не вышло, но портить себе праздник был никто не намерен, поэтому о небольшом инциденте очень скоро позабыли. Ну, по крайней мере до обеда следующего дня. Скандал, произошедший во время общественных мероприятий, как известно, обретает второе дыхание в сплетнях на следующий день. Вечер шел своим чередом. В соседнем зале начались танцы. Несколько партий Конан танцевала с министром Двора, а затем, в небольшой перерыв, ее, присевшую в дальнем углу отпить из бокала шампанское, окликнул знакомый голос. — А, господин Наго! Приятно вас видеть, — улыбнулась Конан. — Взаимно, госпожа. Ваши отношения с алкоголем, кажется, существенно улучшились с нашей прошлой встречи. Целых три бокала за вечер… — Вы очень наблюдательны. — Это первое, чему нас учили на факультете, — произнес господин Наго и отпил из своего бокала. — Это называется еще и другим словом. Шпионаж. — сказала Конан, с вызовом взирая на него снизу вверх. — Вы шпионили за мной? — Наблюдал, — с усмешкой бросил Наго, — вы уж слишком привлекаете внимание. — Чем же? — Такой явной демонстрацией измены. — Вы осуждаете или восхищаетесь, я не понимаю? Наго пару секунд смотрел на нее задумчиво, а потом присел на стоящий рядом стул. — Ни то, ни другое. — Что же тогда? — Боюсь, не могу вам сказать. Во всяком случае пока. — Это нечестно. Вы пробудили во мне интерес подобными словами, а теперь молчите. Я буду допытываться, так и знайте. — Не буду против, — с улыбкой произнес Наго. Этот разговор стал тем самым первым камушком, который сдвинул все с мертвой точки и обернулся лавиной тайных встреч и писем между ними. Он не спрашивал ее ни о чем, что касалось ее романа с министром, но неизменно интересовался в короткой записке тем, какие цветы ей вручить при встрече. Это была их небольшая традиция. Часто они путешествовали по провинциям и Наго показывал ей быт и жизнь народа Жемчуга такими, каким они были на самом деле. Порой их сопровождала и Миу, и в такие дни их компания становилась куда беззаботнее, чем могла бы себе позволить в будние дни. Однажды, в конце второго летнего месяца, Наго привез ее в одну из многочисленных прибрежных деревушек и остановив перед ветхим, заброшенным домом, сказал: — Тут я родился. Не сказать, что дворец, но ребенку много и не нужно, чтобы все таким казалось, правда ведь? Наго покинул деревню много лет назад вместе с сестрой. Тот год был крайне неурожайным для Страны Жемчуга. Разразился голод. А где голод, там и его сестры-болезни. Разразилась эпидемия тифа. Родители у Наго умерли и соседи отправили детей в город к двоюродному деду. Там, в его сапожной мастерской они с сестрой и росли, познавая все азы этого мастерства. Однако путь Наго сложился иначе. Едва ему исполнилось одиннадцать, дед умер и присматривать за ними двоими решил его сын, который в свое время умудрился стать мелким чиновником в уездном городе и сколотить небольшое состояние. Именно с его помощью Наго получил образование и первую свою работу. Так начался его путь. Впереди его ждала блестящая карьера в одном большом государственном издании, но одно событие, свидетелем которого он стал вместе с сестрой, перечеркнуло все, что могло бы быть. Беззаботным Наго было назвать нельзя, но порой он сознательно закрывал глаза на что-то и проходил мимо. «Я ничего не могу поделать.» — вот что он говорил себе каждый раз. В тот день, однако, закрыть глаза было невозможно. Не тогда, когда алая кровь потекла по полуразрушенной городской брусчатке и омыла его франтоватые ботинки из кожи ягненка. У шиноби Камня, стоявшего над телом убитого рабочего, был страшный, дикий взгляд. Наго не разобрал тогда, было это раскаяние или, наоборот, пробудившаяся от вида крови, жажда резни. Стоявшая рядом с ним сестра, в отличие от него самого, пришла в себя быстрее и подскочив к шиноби, с размаху влепила ему крепкую пощечину. Ниндзя Камня в долгу не остался — голова сестры с силой мотнулась в сторону. Все это произошло настолько быстро, что Наго успел лишь поймать пошатнувшуюся от силы удара сестру. Губы у нее были разбиты в кровь, а щека покраснела, однако ярость Ботэ никуда не делась. Шиноби исчез так же внезапно, как и появился, но она еще долгое время чертыхалась ему вслед самыми распоследними словами. После этого случая они с сестрой и начали состоять во всевозможных тайных кружках, призванных восстановить справедливость в этом мире. Если не в целом мире, то хотя бы в собственной стране. И Конан, при всем ее скептицизме, было крайне любопытно прикоснуться к их мировоззрению. Через письма, через долгие пятничные беседы в салоне Миу, она потихоньку раскручивала этот идеологический клубок, что так неосторожно вручил в ее руки Наго. Мадара, которого Конан ввела в курс этих взаимоотношений, лишь посмеивался над левыми изысканиями Наго. — Слишком много поставлено на человеческую сознательность, — сказал он как-то, отпивая чай. — В людях…в большинстве из них, слишком много звериного, а значит, построить такой мир, какой хотят они, невозможно. — Хэа говорит, что нужно действовать, а не раздумывать. А иначе так ничего и не сделаешь, — задумчиво проводя по ободку чашки пальцем, пробормотала Конан. — Глупец твой Хэа, ни одно предприятие невозможно без надле… Хэа? Вы стали настолько близки? Конан выразительно посмотрела на него. Мадара лишь фыркнул. — Трудно, наверно, окучивать сразу двоих, — насмешливо бросил он, неожиданно цепко глядя ей в глаза. Конан вздохнула и поднялась со стула. Этот разговор явно не стоил того, чтобы его начинать вообще. Она была и так по горло сыта постоянной работой. Не хотелось расходовать силы еще и на перепалку с ним. Точно не в этот дождливый летний вечер. — Я к Миу, — бросила она и, захватив в прихожей зонт, вышла на улицу. Настроение было на редкость паршивым. Дождь, под каплями которого погиб Яхико, с некоторых пор стал ненавистен ей до зубовного скрежета. Порой, глядя в холодное, покрытое рябью капель, окно, она застывала, вспоминая тот грохот, крики и яростное лязганье металла, раздававшиеся на всю округу. А посреди всего этого, точно тряпичная кукла, забытая во дворе ребенком, лежал Яхико. Белый и красивый. Даже в смерти. «Он и сейчас такой», — подумала Конан с горечью, сворачивая к нужному зданию и входя в парадную. Об этом хотелось перестать думать, и лучшего решения, чем нагрянуть к Миу, она не придумала.Они с ней не встречались уже пару недель из-за занятости магазином, потому, когда ей открыл дверь бледный Сен Хи и поманил внутрь, она напряглась, точно готовая к спуску струна. В коридоре и комнатах было темно и тихо, лишь из-под приоткрытой двери спальни лился тревожный желтый свет. Конан вошла и застыла. В большой белой постели, сливаясь цветом с наволочкой, лежала Миу с потерявшими цвет губами и голубыми тенями под едва трепещущими веками. Светлые волосы, кем-то заботливо заплетенные в косу, лежали на маленьком плече. Прямо как в их первую встречу. Конан с немым вопросом повернулась к Сен Хи и он быстро кивнул, подтверждая, что Миу жива. — Она уже приходила в себя? — Нет, — тихо ответил ей шиноби и сделал знак, призывая ее выйти из комнаты. В гостиной, куда они пришли, было на редкость холодно, потому Конан и не думала садиться, в отличие от Сен Хи, устало прислонившегося к спинке кресла. — Отравилась морфием. Доктор Ли приходил, еле откачал, — он медленно провел рукой по лбу и крепко сжал корни волос. Он ненадолго замолчал, а потом продолжил: — Не все знали о морфии до этих пор, но уверен, после сегодняшнего случая его запретят ко всем демонам. — Мне интересно другое, — произнесла Конан холодно, — где был ты? Вопрос заставил Сен Хи вздрогнуть и ниже опустить голову. Конан отчетливо почувствовала, как злость разгорается в ней, подобно огненному смерчу. Как он мог такое допустить? Как мог не уследить? Ей теперь и его работой заняться? Месяцы, проведенные подле Миу, под ее рукой и покровительством, были одними из самых счастливых в ее жизни. Тем сложнее было Конан видеть, как Миу лежит там, едва живая и прозрачная — словно умирающая белая бабочка. — Она заперлась в комнате после представления. Сказала, что сегодня хочет побыть одна… — Ты ведь знал, что она зависима! — Знал, и что? Что это дает? Может, поможет ей излечиться от этого? Или, может, мое знание поможет ей не покупать морфий с рук? Я не властен над ней, ты как никто другой знаешь это, госпожа. — Серьезно? Перекладываешь вину на нее? Кто ты? Ниндзя или жалкий слуга? Сен Хи вздрогнул от этих жестоких, полных гнева, слов Конан. Пару мгновений он молчал, уткнувшись взглядом куда-то себе под ноги, а потом резко встал и пристально, зло глянул Конан в лицо. — Слуга, — ответил он на повисший в воздухе вопрос, — и слуга не может диктовать хозяину кого ему любить и когда травиться от невзаимности. Мне не за это платят. — Невзаимность? — Конан первый раз слышала о чем-то подобном. — Именно так. Госпожа Миу давно любит одного человека, а тот уже много лет счастливо женат. Ты ведь и сама знаешь, насколько она импульсивна. Это в ее характере. Да. В этом была вся Миу. Больше, чем что-либо другое ее характеризовало только одно — она любила причинять самой себе боль. Потому многочисленные раны, наносимые ей самой себе и искусно скрываемые под слоем пудры, Конан заметила не сразу. Но что толку с того, что увидела? Отобрать из рук Миу острое лезвие было невозможно. — Кто этот мужчина? — наконец, отмерла Конан. — Принц Ёнву. Изумление, охватившее ее было таким огромным, что Конан сперва не нашлась, что сказать. Какого демона… — Ты, кажется, знаешь больше моего. Рассказывай. В этот раз Сен Хи не стал молчать. Время недомолвок прошло. Их встреча произошла случайно: цирк, в котором она выступала, имел честь дать представление самому принцу. Миу–необычайно гибкая, нежная, по-особенному звонкая, прекрасно танцевала, а потому привлечь внимание принца не составило ей труда. С тех пор он и стал ее самым высоким покровителем. Нужно ли было говорить, что это означало для карьеры Миу? Полная посадка, шквал аплодисментов после выступления и ожидающие возле гримерки толпы поклонников. Все это было так ново и так чудесно для нее, что она, сама того не замечая, начала общаться с большим количеством разных людей. И не все из них хотели выразить ей свое восхищение и вручить букет. Некоторые хотели другого. И очень скоро директор ее труппы это заметил. Первый, кого он привел к ней, был на редкость красив и умен, а еще до одурения богат. Всех последующих Миу, погруженная в морфийный дурман, не помнила вообще. И считала, что это к лучшему: не так стыдно смотреть в глаза принцу Ёнву. Он старался приходить на каждое ее выступление. Миу, в свою очередь, старалась как можно удачнее избегать его. Стыд, доселе невиданный, держал ее за горло так крепко, что в один из дней едва Миу увидела своего благодетеля в зале, у нее случилась форменная истерика. Она не хотела выходить и танцевать для него. Миу была слишком грязна для этого. Выход для нее был лишь один: стать той самой категорией танцовщиц, которых он презирал. Она не помнила, кто ей рассказал про это, но помнила, что эффект был с самого первого ее появления на сцене в полуобнаженном виде. После выступления принц отвел ее в сторонку и поинтересовался, почему произошли такие резкие перемены. Миу внезапно разозлилась, услышав его участливый, почти отцовский тон. — Хочу и буду продавать себя подороже, вы мне не указ, господин, — заявила она, сверкая глазами. Принц покинул ее. А вместе с ним и последняя частичка хорошего в жизни. Апатия – тихая, и в первое время почти не ощущаемая в ярких цирковых буднях, постепенно полностью поглотила ее. И даже морфий уже не спасал. От него было лишь больнее, ведь в своих рваных, сизых видениях ее целовал именно принц Ёнву, не очередной богатый мальчишка, возомнивший себе любовь к ней. Один из таких стал ее постоянным покровителем. Пропали толпы, ходившие на поклон к ее ногам, свет за окном стал чуть светлее, и Миу почти ожила. Ей казалось, что темные дни миновали, однако это было не так. Драма разыгралась поздно ночью. Новый покровитель, господин Юн, был особенно печален, когда пришел к ней. Он нежно целовал ее пальцы, обнимал колени и так тоскливо вздыхал, что Миу не на шутку взволновалась. — Я женюсь, — сказал он и виновато посмотрел на нее. Миу улыбнулась. Ничем иным это окончиться и не могло. Где он и где она? — Ты пришел ко мне за благословением? — пошутила она, ощущая, как тщательно выстаиваемый почти год бастион безмятежности уже наполовину обрушился. Она не любила господина Юна. Но любила то ощущение спокойствия и безграничной заботы, что он давал ей. И теперь, когда предстояло отпустить этот спасательный круг, ей было больно. Так, словно ее внезапно подожгли во имя какого-то жестокого бога. — Я бы так хотел жениться на тебе, — прошептал, целуя ее в последний раз господин Юн. — Боги, почему ты такая… И хотя он не договорил, Миу знала, чем оканчивалась фраза. Он сожалел, что она не его социального круга. А еще, что она шлюха. Господин Юн был слишком благороден, чтобы присовывать кому-то помимо шлюх. И слишком честен, чтобы изменять со шлюхами законной жене. Это он ей сообщил сразу после того, как в первый раз побывал в ее постели. У Миу не было и шанса что-то изменить. Когда ее покровитель ушел, Миу заметалась по комнате, точно кошка, потерявшая свой выводок. Долго копившиеся чувства должны были найти выход, и они их нашли, когда ее вызвали к директору посреди ночи. Шла туда Миу, намереваясь устроить безобразный скандал, но окончилось все куда хуже. Едва она вошла, директор, не оборачиваясь, бросил ей, что завтра после банкета ее хочет видеть какой-то мужчина. Миу, в первые секунды думала, что ослышалась, но, когда стало ясно, что это не так, ее объяла такая слепящая ярость, что она резко схватила лежащий среди горки фруктов нож и несколько раз всадила в шею ничего не подозревающему директору. Фонтаном брызнула алая, почти сладкая для нее, кровь. Еще с минуту Миу в оцепенении смотрела на дело рук своих, а потом тяжело упала на колени и тихо, безумно рассмеялась. Все было кончено. Так она сначала решила, а потом, решительно поднявшись, незаметно вышла из комнаты директора и вернулась к себе. Вскоре был призван мальчишка-посыльный, который передал помощнику принца Ёнву сложенное вдвое письмо. Ей не отказали в помощи. — Сложно представить, что можно выйти из этой ситуации без потерь, — пробормотала Конан, когда Сен Хи ненадолго замолк. — Можно, если твой покровитель — сам принц. Конан кивнула. Связи в их обществе играли самую значительную роль. С одной стороны это было хорошо, но с другой...просто непаханое поле для махинаций различного рода. — А что сам принц? Она с ним… — Нет, — отрезал Сен Хи, — я служу ей уже несколько лет. И все эти года она думает только о нем. Я на его месте не давал бы ей и капли надежды. — А он дает? — Он позволяет ей каждый год бывать у себя в Кёене и регулярно пишет письма. Это жестоко. Конан тяжело вздохнула. Что она вообще могла сказать по этому поводу? Пожалуй, только то, что пришли ей сейчас Яхико приглашение в Чистый мир, она, не раздумывая отправилась бы туда к нему. Но этого никогда не случится. Яхико и так был рядом с ней. Смотрел на нее, узнавал, говорил. Только это был не он. Нагато хорошо справлялся со своей работой. — Я присмотрю за ней, — сказал Сен Хи. — А тебе лучше возвращаться. Твое присутствие здесь ничего не изменит. Конан вернулась домой. Дела ее двух чайных лавок не терпели отлагательств, и навещала она Миу только вечером. Подруга по-прежнему не приходила в себя. Все изменилось на третий день. Конан стояла у прилавка, что-то записывая в записной книжке, когда тоненько зазвенел дверной колокольчик и кто-то вошел в помещение. Она подняла голову и хотела было поздороваться с клиентом, но увидела перед собой совершенно подавленного, серого Сен Хи и все слова застряли у нее в горле. — Госпожа Миу расторгла наш контракт, — сообщил он, криво усмехнувшись. Конан и не пыталась скрыть облегчения, которое почувствовала в ту секунду. Все неважно, лишь бы Миу была в порядке. В тот же день, сразу после закрытия лавки, она побежала чтобы навестить ее. Открывшая ей дверь новая служанка была не очень радушна. — Госпожа Миу отказывает вам от дома, — бесцветным голосом сообщила она Конан и закрыла дверь, не дав ей времени даже на то, чтобы возразить или расспросить об этом. Конан пораженно опустилась на ступеньки лестницы и поставила рядом прелестный бумажный пакет с подарком. Она и представить не могла, что последует за этим странным отказом. Знала лишь, что ничего хорошего.