One last chanse

Стою возле перил моста, ночь такая приятная, она обволакивает меня с головы до пять. Солнце поднимется через пару часов, и одарит остывшую землю своими теплыми лучами. Как же я люблю этот момент, когда все просыпается. Цветы поднимают свои головы и открывают свои сонные глаза, птицы начинают петь свои песни с самых крон деревьев, уставшие люди начинают свой цикличный день, жалуясь о том, как бы им хотелось получить еще хотя бы пять минут своего драгоценного сна. Для кого-то этот день как праздник, а кто-то потеряет сегодня все. Жаль, что к этому моменту я уже буду мертв, и никогда этого не узнаю. Я смотрю в чистое, темное небо, вдыхаю прохладный воздух на полную грудь. Кое-где тусклым, желтым светом фонари освещают мост. Вокруг так тихо, я слышу собственное сердцебиение. Бам-бам оно такое размеренное, мне спокойно и легко. Мне больше некуда спешить. Минуты и секунды больше не тикают, отдавая грохотом в мозгу. Берусь рукой за столб и влезаю на перила. Ноги немного подрагивают от того, что не могут найти надежной опоры. Смотрю в низ, ровно постеленный асфальт пустует, сейчас редкие часы его отдыха, перед тем как колеса машин начнут снова гудеть по нему. Моя рука слишком цепко держится за столб, глубоко внутри я все еще боюсь. С липким звуком отрываю ее от железа, и снова смотрю под ноги. Носки кед выступают за бортики, а внутри все холодеет, страх тонкой ниточкой полез по моему позвонку, а ладони набираются влагой еще сильнее. Вытираю их об штаны, а слева от себя слышу шорохи и недовольное пыхтение, от которого я заметно вздрагиваю. — Классный видок, — чей-то немного писклявый голос, режет ухо, которое привыкло к поглощающей тишине. Оборачиваюсь, мои глаза падают на каштановую макушку, с кублом хаотично разбросанных кудрей. — Что? — спрашиваю, слегка сводя брови к переносице. Тело рядом со мной слегка покачивается из-за того что не может найти устойчивую позицию. А затем я слышу нервное «Ух» и ощущаю, как чужая ладонь ложится мне на плечо, крепко хватаясь за него. Сам я тоже не держусь, поэтому мое тело систематически наклоняется за рукой. Перед глазами быстрым тигром пролетают события последних дней, и я с секундной скоростью хватаюсь обратно за столб. Сердце начинает стучать быстрее, а кровь приливает к вискам, я кидаю рассерженный взгляд на того, кто сейчас стоит рядом со мной. Он, судя по не слишком длинным волосам, левой рукой ухватился за кофту в области сердца, и выпрямляет спину. — Ну и высота тут. — Совсем что-ли дурак? — С нескрываемой злостью спрашиваю я. Он, наконец, оборачивается ко мне. Его лицо выглядит странно вокруг глаз все красное и слегка опухшее, видно, что он трех их, прилагая немалые усилия, но широкая улыбка, оголяющая ровный ряд зубов сбивает с толку. Пару завитых прядей челки падают на его лоб, прикрывая густые брови. Я невольно окидываю его взглядом. На нем мешком надета красная толстовка, ворот которой слишком большой, поэтому видно небольшую часть ключицы, штаны длиной по щиколотки принт которых выглядит как шахматная доска, на коленях черная краска немного постиралась, и они выглядят пошарпанными, а ткань за время носки вытянулась, и высокие красные носки. Меня немного удивляет тот факт, что на нем нет никакой обуви. Он больной на голову? Из моих раздумий меня вытягивает все тот же слегка писклявый голос. — Это кто еще из нас дурак? — Наконец убирает свою ладонь с моего плеча. — Не я в четыре утра залез на перила моста, что бы… — улыбка пропадает с его губ, и он немного хмурится. …пописять на планету? — он выдает, как ему кажется гениальную мысль. Мне от чего-то хочется дать ему по голове. — Я, по-твоему, десятилетний пацан что-ли? Он открывает рот, что бы ответить, как под нами проезжает машина, зачем-то сигналя мерзким звуком. Я пугаюсь и вздрагиваю, крепче сжимая столб. — Блядство, — говорит он, снова хватаясь за грудь. — Может, слезем отсюда? Так и помереть недолго. Слезем вдвоем? То есть, этот чудик появившийся из неоткуда, сейчас предлагает мне отказаться от того что я планировал так долго. Я так долго шел к этому. И сейчас, когда я чувствую, что это тот самый подходящий момент, он решает возникнуть и спасти мне жизнь. Ну, нет уж, я не привык кидать дело на половине. Я столько недель собирался с мыслями, так долго обдумывал все, что крыша уже начинала ехать, и я не знал, куда себя девать. Я рвал на себе волосы и даже хотел расшибить свое тело об стены, я долгими часами кричал в подушку, что голос совсем пропадал. Шаг за шагом я шел к этому. И теперь этот босой паршивец хочет, что бы я просто слез? Смотрю, как он недовольно пыхтит, пытаясь достать одной ногой до асфальта, он потряхивает головой, от чего его кудри странно подпрыгивают, невольно тянусь рукой к своим, и оттягиваю за кончик одну прядь. Мои волосы тоже так делают? Он все-таки слезает с облегчением выдыхая, ставя руки на бедра и пытается отдышаться. — Ей-богу, думал член себе потяну. Мое лицо будто превращается в камень, а этот парень злит меня еще больше, он ко всему еще и не образованный. — Придурок, — невольно вырывается у меня. — Что? — Он моргает пару раз, тупо смотря на меня. Будто придурок здесь я, от того что назвал его придурком. — Максимум, что ты мог потянуть это мышцы паха, но никак не член. Он чешет затылок, неловко улыбаясь. — Я не силен в биологии. Он опускает руку, и его лицо на миг становиться серьезнее. — Так что? Пойдем? Я бы сейчас не отказался от большой пачки чипсов, и жареных грибов, — говорит он очередную хуйню, а затем протягивает мне руку. Я скептично поднимаю бровь, и смотрю на его раскрытую ладонь. Моему мозгу хватает доли секунды, что бы запустить все шестеренки, что-то внутри моей головы начинает быстро бегать и принимать за меня решения. Но вообще-то я здесь главный, и я не собираюсь никуда уходить, тем более с ним. Но мой мозг, кажется, клал огромный болт на то, что я думаю. Внутри будто оживает какой-то покрытый пылью и паутиной механизм. Его ржавчина отдается скрежетом на моих зубах, и я сам не успеваю понять, что делаю, когда легко отпихиваю раскрытую ладонь своей ступней и спрыгиваю с перила. Может, я все же хочу жить? До одури странная мысль врывается мне в голову, но я машинально быстро отгоняю ее, махая вслед лопатой. Придурок быстро окидывает меня взглядом, одаряя кривоватой дружеской улыбкой, а затем вдогонку бросает. — Классные волосы, — в этот момент проходясь рукой по своим. Становлюсь где-то за полтора метра от него. И что я только что сделал? Я сделал этот безвозвратный шаг. Ступил на новый путь, который пока неизвестно куда меня приведет, но я полностью уверен, ничего хорошего из этого не выйдет. И если я захочу вернуться, если обернусь, то ржавые, облезшие от дождей и снега перила грязного моста будут уже очень далеко от меня, и если начну бежать, лихорадочно дыша и спотыкаясь, они будут только отдаляться со скоростью в несколько раз быстрее. Сюжет жизни, где мое бездыханное тело находят к утру, я выбрал сам, а это хреново ответвление, кто-то выбрал за меня. И хотя я всем нутром хочу все-таки обернуться назад, мои ноги уже крепко стоят на слабо протоптанной тропинке. И мне не хочется верить, что это из-за этого Придурка. Окидываю его взглядом, и пихаю руки глубже в карманы штанов. Он отряхивает невидимую грязь со своей кофты, при этом поджимая пальцы в дебильных красных носках. Пока он будто курица чистит свои перья, я поднимаю голову верх в надежде увидеть в небе созвездие Цефея, но оно все такое же чистое и пустое. Вот только, одна слишком большая для обычного звезда мигает ярким белым светом, но почему-то слишком мягко и размерено. Я смотрю на нее, немного приоткрыв рот, и чувствую, как слабые блики отбиваться от моих немного набравшихся влагой глаз. Мама… Медленно опускаю голову, не в силах больше терпеть. Кажется, дамба в моей голове и без того шаткая, сейчас рухнет как бумажный домик под натиском цунами из воспоминаний. Смотрю на Придурка и с ужасом понимаю, что звезда сияет прямо над его головой. Он непонятливо смотрит на меня. — За мной стоит какой-то дух? — Шёпотом спрашивает он. Я цокаю и закатываю глаза. Он на это только глупо тихо смеется, в надежде, что я не услышу. А затем прочищает горло и говорит уже громче. — Здесь недалеко есть продуктовый, — замолкает, вопросительно смотря на меня. — Квартал или чуть больше. — Я знаю. На долю секунды по его лицу скачет тень тоски, а затем он спохватывается и снова улыбается. — Какие чипсы предпочитаешь? — Разворачивается он, делая пару неспешных шагов и слушая, иду ли я за ним. Я делаю шаг в том же направлении, и только сейчас замечаю какие же у меня ватные ноги. Но при этом тяжелые будто каждая весит по пол тоны. Смотрю на свои ноги, провожу подошвой кеда по асфальту с маленькими камешками, при этом издавая шаркающий звук. — Я не люблю чипсы. Он немного приостанавливается, смотрит на меня в недоумении открывая рот. — Как? — удивленно спрашивает он. — Вот так, — злобно бросаю я, будто выплевывая горькую слюну. Он ничего не отвечает, опуская взгляд в асфальт, завитки с его челки падают на глаза, пряча их в своей тени. Плохая это была попытка завязать со мной диалог. Он мне вообще никак не симпатизирует и настроения обсуждать, всратые, чипсы у меня точно нет. Пока мы идем, меня обволакивает плед мыслей, только вот он колючий, раздражает кожу и совсем не греет. Что я вообще делаю? А что буду делать дальше? Как я могу снова встать и пойти дальше, если мои ноги переломаны, и я еле дышу? Осознание утраты приходит в мою голову, будто часть чего-то очень важного отваливается внутри. Крушится словно айсберг, с гулким звуком падая в воду. На плечи, словно что-то давит, что-то непосильное мне. Самому от себя тошно. Я будто беспомощный слепой олененок, который даже не открыл глаз. А на его сразу свалилась все: проблема голода, выживания, спасения от хищников. И матери, которая отдала бы свою жизнь ради моего спасения, у меня уже нет. Она безжалостно оставила меня, не сомневаясь ни секунды. Где мне теперь искать укрытие? Тишина вокруг давит на уши, она настолько гробовая, что я успеваю забыть, что вообще-то не один. Пока мы шли, я даже краем уха не уловил ни одного писка от Придурка. Кидаю на него взгляд, он все так же с интересом продолжает изучать свои красные носки. — Ты дар речи потерял? — Мой грубоватый голос острым лезвием режет по ушам привыкнувшим к мертвой тишине. Придурок немного вздрагивает, поворачиваясь ко мне и собирается что-то ответить, но мы чуть ли не лбами утыкаемся в супермаркет. Двери разъезжаются перед нами, издавая шорохи, а свет из отделов слепит глаза, отбиваясь от белого пола и такого же потолка. Я жмурюсь и пальцами тру глаза, пока перед ними бегают белые букашки. Моргаю несколько раз и встряхиваю головой, а затем захожу внутрь. Воздух из кондиционера обдувает приятным теплом. Хотя на улице было и не так холодно, по моему телу все равно пробегают мурашки. Мы проходит к отделу с чипсами. Магазин непривычно пустует, обычно он наполнен гомоном людей, которые в спешке пытаются выбрать не самые дорогие продукты и поскорее добраться домой. Ощущение будто все вымерли, и единственный человек, который остался в живых кроме меня это Придурок. Смотрю на него, он с усердием выбирает какую же пачку чипсов взять, закусив при этом кончик большого пальца. Его глаза быстро бегают по полкам, а внутри мозга будто происходит штурм. Он оборачивается ко мне. И только сейчас в свете белых ламп я замечаю средних размеров желтый синяк у него на скуле, замечаю насколько же красные и стеклянные у него на самом деле глаза, и замечаю слегка покрасневший кончик носа с дебильной россыпью веснушек, как у меня. — Откуда это? — Взглядом указываю на синяк. Не знаю, почему я вообще это спрашиваю. Я вижу его впервые в жизни и это не дружелюбие и уж точно не забота. — Ах, это, — кончиками пальцев дотрагивается до своей щеки. — С велосипеда навернулся, — отвечает он и глупо улыбается. Скептично поднимаю одну бровь. Я понимаю, что это наглая ложь. Навернулся прямо на чей-то кулак? Собираюсь спросить, но передумываю так же быстро. Это не мои проблемы и дела, так что и лезть я них не собираюсь. Своих по горло хватает. — С велосипеда, — повторяю, в попытке зачем-то убедить себя. — Ага, вот так ехал и решил, что отпустить руль будет хорошей идеей, — немного нервно хихикает. — А затем как идиот наехал в яму и полетел через этот же руль. Хмыкаю, отмечая то какая же хорошая у него ложь. Он, кажется, забывает о том, что хотел спросить, обратно поворачиваясь к полкам, и как не странно тянется к самой верхней из них. Он встает на носочки, но его рука дотягивается только до защитных бортиков, судя по всему Придурок задерживает дыхание, из-за чего его щеки надуваются, будто два шарика и становятся немного розовыми. Рукой с растопыренными пальцами он пытается ухватиться за край упаковки, но ничего не выходит. Я закатываю глаза и подхожу чуть ближе, доставая ему чипсы, и пихая ему в грудь. Он охотно забирает их. Сует почку себе под мышку, а руки засовывает в карманы штанов за поиском денег. Он копошится где-то полминуты, шмыгая носом, и у меня складывается впечатление, что его карманы бездонные. Достает пару скомканных купюр, небрежно перекидывает их в другую ладонь, снова смотрит на ценник. И… —Блять, — выдыхает с разочарованием. — У тебя не будет пары долларов? — С надеждой вскидывает на меня глаза, а я невольно снова смотрю на его синяк. Не думал, что люди на самоубийство берут с собой деньги. Какой в этом смысл? Разве что, что бы заплатить смерит за то, что она пришла быстрее. — Нет. — Но ты даже не посмотрел, — огорченно говорит он. — Сказал же, что нет. Он начинает раздражать меня все сильнее. Я шел в этот сраный Walmart, только что бы потом узнать, что у него нет денег. Моя нога начинает непроизвольно дергаться, отбивая тихие удары по кафелю. Придурок смотрит на пачку чипсов еще раз, а потом его лицо озаряет новая для меня ехидная, хитрая улыбка. — Тогда придется их украсть, — украдкой шепчет он. — Что!? — вся абсурдность этой идеи сваливается мне на голову. Придурок шикает подставляя к губам палец. — Расслабься. Расслабиться? Я не вор. У меня даже мыслей никогда таких не было. Наоборот меня учили помогать бедным.

***

— Мама, а этот человек бездомный? — дергаю ее за край футболки. Мама поворачивается ко мне, отвлекаясь от дел в своем телефоне, и непонятливо хмыкает. Я указываю, по всей видимости, на сидящего под лестницей бомжа. Мама кидает на него взгляд. На нем надета шапка с дыркой возле лба, потрёпанная куртка, штаны с несколькими слоями грязи, и зимние ботинки, хотя лето наступило больше месяца назад. В его отросшей бороде виднеются застрявшие кусочки еды, а глаза настолько заплывшие, что их сложно отличить. — Да, Ричи, он бездомный, — мама загребает мои небольшие ладони в свои мягкие руки, и присаживается на корточки. — Но он по-прежнему такой же человек, как и мы. — Но у него же нет дома, ¬— свожу брови к переносице, и громко выдыхаю через нос. — Да, но это не значит, что он хуже нас, а мы лучше его, — внимательно смотрит мне в глаза. — Все люди носят огромный багаж своей жизни за спиной. Никто не привык его показывать, или хотя бы упоминать, но это не значит, что его нет, — мягко проводит большими пальцами по тыльной стороне моих ладоней. — Каждый день новые события влияют на тебя, иногда они хорошие, иногда нет, а временами их скапливается так много, что у тебя больше не остается выбора. — У него случилось что-то плохое? — Я не знаю его истории, поэтому не могу судить, но уверена в большинстве таких случаев, бездомные не выбирают себе такую участь. Им, как и всем живым существам хочется тепла, комфорта и безопасности, — сжимает мои руки и тепло улыбается. Я отчего-то проникаюсь каким-то необъяснимым теплом к этому бомжу. Наверное, мне его жаль. — Мы можем забрать его домой? Мама пырскает смехом и треплет меня по волосам. А затем окидывает меня взглядом. — Ты так вырос, — так по-домашнему улыбается она, что в груди разливается приятное, знакомое тепло. — Правда? — Горделиво надуваю грудь. — Правда, — говорит она, а потом снова смотрит на бездомного и ее лицо приобретает серьезность. Она встает и достает из своей сумочки кошелек, в котором лежат ровно сложенные купюры. Мама вручает мне пять долларов и указывает подбородком в сторону бомжа. — Видишь стаканчик рядом с ним? Брось их туда. — Мы дадим ему деньги? — Удивленно вскидываю брови. — Да, конечно это немного и он наверняка от этого не разбогатеет, но и мы не обеднеем. Я киваю, подбегаю к спящему бездомному и кидаю в его стакан купюру.

***

Смотрю, как Придурок оборачивается по сторонам, а затем сует пачку чипсов себе под кофту. Он что действительно собрался ее украсть? Кровь от чего-то приливает мне в голову, а сердце начинает быстрее стучать, все мое тело потеет, а в голове мерзкими тараканами начинают бегать мысли. Что это еще за херня? Красть собрался вовсе не я, почему тогда липкий страх бежит по спине у меня. Я несколько раз сжимаю и разжимаю кулаки, а затем вскидываю руки. — Я в этом не участвую, — отхожу от него. Придурок закатывает глаза и улыбается один краешком губ. — Тогда подождешь меня возле входа? — Немного поднимает брови он. Нет. — Ага, — кидаю и как можно скорее хочу смыться из этого треклятого магазина. Нервным, ускоренным шагов иду к кассам. Блять, Ричи успокойся. Если я буду так нервно идти, все точно подумают, что я что-то стащил. Пытаюсь замедлить шаг и дышать глубже. Я вообще не понимаю, что происходит. Когда я уже совсем близко к кассам, то невольно хлопаю себя по карманам джинс, проверяя, есть ли в них что-то. Пусто. Но паника тихой лавиной все равно подступает к горлу, глаза начинают бегать, а руки становятся мерзко мокрыми. Но всем своим видом я пытаюсь показать уверенность. Прохожу мимо одинокой уставшей кассирши, она медленно поднимает на меня сонный взгляд, в ответ я киваю ей мелкое «нет» и она снова опускает голову в стол. Как можно быстрее прохожу уже видя мой долгожданный финиш, над которым тусклыми буквами светится «Выход», но цепляюсь боком об защитный турникет, рвано выдыхая. Сука. Руки соскальзывают, и я только со второй попытки могу его убрать. Пробегаю мимо охранника, который видит десятый сон и даже усом не едет и наконец, оказываюсь на улице. Прохладный воздух обдает мои покрасневшие щеки и вспотевшее телом, и это кажется таким приятным. Я встряхиваю руками и приставляю их к своим щекам. Наконец я могу свободно вздохнуть, и металлические оковы будто падают с моей груди. Хренов Придурок. Не хочу больше никогда его видеть. Разворачиваюсь и направляюсь в неизвестную мне сторону. Чем дальше и быстрее я уйду, тем будет лучше. Я просто забуду обо всем и все. Верно? Верно. А что если его поймают? Ну и пусть, это не моя забота и проблема, сам виноват. Мне то, что поймают его или нет? Ничего не изменится, планета не перестанет вращаться, а завтра снова наступит. Мне вообще на него наплевать. Но все же, если его поймают. Замедляю шаг. Он будет один, наверное, он испугается, скорее всего, вызовут копов и он будет совсем один. Но это же просто пачка чипсов. А что, если синяк ему оставил отец, и когда он узнает. Останавливаюсь. Блять. Оборачиваюсь, я все еще вижу белый свет от вывески, который освещает небольшой участок перед магазином, вижу умирающее дерево, мусорный контейнер, но не вижу там его. Блять, чертов Придурок. Возвращаюсь обратно к магазину и пинаю мусорный бак, который издает железный звук. Смотрю на дверь, из нее выходит довольный Придурок с жвачкой в руках, и улыбкой на лице. Не поймали. — Ты чего такой? — Непонимающе смотрит он на меня. — Придурок. — Эдди, — поправляет меня он. — Что? — Мое имя — Эдди. Ужасное имя. Молчу, все еще злобно окидывая его взглядом. Он поднимает плечи и выставляет руки вперед. — Что? — Немного раздраженно спрашиваю я. — А ты? Обычно, когда люди представляются они оба говорят свои имена. Недовольно хмыкаю. — Ричи. Он стоит пару секунд молча, что-то обдумывая. — Красивое имя, — разворачивается и проходит мимо меня. Я не успеваю подумать, когда уже замечаю, что иду за ним. Пару минут мы идем в тишине, и я понятие не имею куда. А еще понятия не имею, почему он здесь. В смысле, что он делал посреди ночи рядом с мостом, еще и босой. И почему сейчас не спешит домой? — А ты богатый? — Раздается его голос откуда-то снизу. — Что? Это тут вообще причем? — Ну, просто твое имя «Ричи», если убрать последнюю букву звучит как «Rich». А это же… — Богатый, да, я знаю. Придурок оборачивается, вопросительно смотря на меня. Закидывает в рот одну чипсу, а потом облизывает пальцы. Мерзость. Мои губы искривляются в гримасе отвращение. — Ну, так что? — Спрашивает он, дожевывая чипсу. — Не знаю, нет, наверное, да, скорее нет, чем да. Эдди негромко смеется, прикрывая рот ладонью. Его плечи мелко подрагивают, а глаза полузакрыты. —Чего смешного? — Агрессивно спрашиваю я. — Прости, ничего, — он мило улыбается, закидывая в рот еще одну чипсу. Мы идем в плохо известном мне направлении, но меня почему-то это не тревожит. Макушка постоянно мелькает у меня перед глазами и отвлекает мое внимание на себя, один локон на ней лежит до зуда под кожей неправильно, и где-то внутри от этого кто-то защелкивает мне нерв. Небо над нами, где-то далеко, в самых его началах становится немного светлее, но надо моей головой по-прежнему темно. Не уверен, что в этом виновато только небо. Комок не выплеснутых эмоций висит надо мной огромной черной, поглощающей любой свет тучей. Иногда, кажется, что у нее есть ужасающие красные глаза, которые смотрят сквозь меня, изучают и знают каждую даже самую тонкую ниточку души, за которую лучше дернуть. Когда глаза находят ту самую нитку, у тучи появляется кривая улыбка с неровным рядом острым зубов. Она знает, что сейчас сполна насытится, высосет из меня все до последней капли. Поэтому в предвкушении она высовывает свои когтистые, черные лапы, и поглощает меня в себя. Меня немного передергивает от этой мысли, и я чувствую, как по всему телу разливаются фантомные прикосновения. Смотрю на Придурка, который идет в небольшую припрыжку. Заскакивает на бордюр, и на носках пробегается по нему, пытаясь не упасть. Для этого он расставляет руки в стороны, а когда на несколько секунд теряет равновесие, его корпус наклоняется влево, из-за чего чипсы почти выпадают из пачки. Слышу негромкое «Блять», а затем тихое хихиканье. Он оборачивается ко мне. — Представляешь, чуть не упал, — его глаза широко раскрыты, и он говорит это так, будто я не увидел. Мы подходим к обрыву, усеянному темно зеленой травой и редкими цветами названия, которых я не знаю. Немного справа стоит одинокая, деревянная лавочка, выцветшая под палящими лучами солнца, и потрескавшаяся кое-где. — Мы пришли, — слишком спокойно говорит Эдди. Я смотрю на него, поднимая брови. — Не знал, что у нас была цель. — Пойдем, сядем, — указывает он подбородком на лавку. — Должно быть красиво. Придурок плюхается на нее без раздумий, закидывая ноги. Я скептично смотрю на брусья, от которых веет сыростью не полностью ушедшей ночи, и влагой нового дня. Протираю ее ладонью, осторожно боясь загнать занозу, зная, что никто не поможет ее вытащить и сажусь на край.

***

Со всех сил держусь, что бы не заплакать. Я смотрю на свою ладошку, из которой торчит инородный кусок дерева. Кожу немного щиплет. Подбегаю к маме, лицо которой из теплого и любящего превращается во взволнованное. Я показываю ей ладошку, а вторую покрепче сжимаю в кулак. Она тут же берет ее своими теплыми пальцами. — Ох, солнце, ты так понравился дереву, что оно решило оставить кусочек себя тебе. Мама целует меня в макушку и достает из сумочки пинцет. — Так, все будто хорошо, только постарайся не дергаться, — она покрепче фиксирует своей ладонью мою. Осторожно подевает конец деревяшки. Я зажмуриваюсь, готовясь к боли. — Вот и все, — улыбаясь, говорит она. — Все, — крайне удивленно отвечаю, и смотрю на свою ладонь. — Совсем не больно, правда? — Подносит мою ладошку к губам и целует ее. — Да! От радости со всей силой, что у меня есть, обнимаю ее за шею. Она на это ласково смеется своим бархатным голосом, и обнимает меня в ответ, поднимая в воздух и кружа.

***

Поднимаю голову. А Придурок не врал, это и правда, красиво, даже более чем красиво. Первые лучи солнца, озаряю небо и разноцветные крыши маленьких домиков, которые стоят вдалеке. Живут себе своей тихой и размеренной жизнью. Небо становится розоватым, а чуть выше фиолетовым. Шляпа солнечного шара, переливается оранжевым, а маленькие облачка похожи на сладкую вату. На шуршащие звуки справа от меня поворачиваю голову. Вижу, как округлый подбородок Эдди охватывает приятное желтое тепло, и замечаю небольшую родинку на самом его кончике. Он протягивает мне пачку чипсов, не отводя взгляда от горизонта. Я лезу рукой в упаковку, и кончиками пальцев ощущаю шероховатую поверхность зажаренной картошки, чувствую, как песчинки приправы прилипают к пальцам. Достаю одну чипсу и кладу себе в рот. — Вкусно? — тихо спрашивает. — Нет, — тут же отвечаю я, и лезу рукой в пачку еще за одной. Боковым зрением замечая, как он незамысловато улыбается. Мы снова сидим в тишине, но на удивление мне так спокойно. Демоны, которые до этого грызли все мои внутренности, будто боясь солнечного света, прячутся по своим норам. Я знаю, что они вернутся. Только, пожалуйста, не сейчас. Сейчас, я расслабляю свои до этого напряженные плечи и прислоняюсь спиной к неровным брусьям. Внутри меня так тихо, словно бушующие всю ночь моря, сейчас разгладило свои волны. И смотря на теплое восходящее солнце, я отмечаю, что прожил еще один день. Будто на фотопленке отматываю все события, кадры быстро меняются и останавливаются на мосту. Смотрю на себя сзади, в моей спине зияет дыра, а на рубашке кровавые подтеки от нее. Кажется, я бы с легкостью мог просунуть в нее руку. На месте дыры должно быть сердце? Я был уверен, что прыгну. Я был готов, но не сделал этого. Остановился, потому что… С тревогой внутри поворачиваюсь к Придурку. Он все так же умиротворенно и расслабленно смотрит на солнце. Только его лицо сейчас полностью находится в ободке света, он будто сияет. Одна прядка его челки падает ему на лоб, отстреливая зайчиком мне в глаз. Он заправляет ее за ухо, и поправляет рукав свой кофты. — Мы ведь больше не увидимся? ¬— С таким же спокойствием говорит он. — Надеюсь, нет, — шепотом отвечаю я. Он выдыхает и улыбается одним краем губ. Мы сидим так еще несколько минут, пока солнце не дойдет до своей собственной точки отсчета. За все это время Эдди первый раз смотрит на меня, только, наверное, ничего не видит из-за того, что так долго смотрел на солнце. Он вытирает руки об штанины, что я нахожу мерзким, а затем трет этими руками глаза, возвращая спавшую красноту, и моргает раз пятнадцать. Я лишь молча наблюдаю за этим всем. — Мне пора. — Хорошо. Встаем с лавочки, и я чувствую, как руки мокрой травы тянутся к моим лодыжкам. Роса успела собраться на кончиках ее пальцев, капельки прикасаются к моей коже, оставляя противный влажный след. И мне становится жаль красные носки Придурка. Я бросаю на них взгляд, а он неловко поджимает пальцы. — Спасибо, что провел со мной эту ночь, Ричи, — его рука дергается для рукопожатия, но он ту же отводит ее за спину. Еще раз смотрю на него, а затем разворачиваюсь и мы расходимся в разные стороны. Только сейчас, когда я снова один, по дороге домой, я замечаю, как же я устал. Пиздецки устал. Ноги и руки, почему-то стали такими тяжелыми, а голова сама падает, тупо кивая неизвестно кому. Я еле переставляю ноги, и пока я приду домой, пройдет еще часа два. Не уверен, что я вообще могу называть то место домом. Это ведь просто кирпичи и цемент собрание вместе. Я знаю, что мой дом в другом месте. Он рядом с человеком, которого я больше не увижу. Мой настоящий дом, бросил меня, как бесполезную дворнягу. Мой дом – рядом с человеком, которого я потерял навсегда. Асфальт под моими ногами размывается, слезы сами невольно заполняют глаза, скапливаясь под веками. А дышать становится так трудно. Я хочу прогнать это, поэтому бью себя по груди. Но пустота, так легко не отпускает. Вижу так хорошо знакомые домики соседей, в которых я провел пол своего детства. На крыльце одного из них стоит миссис Харрис, и смотрит на меня до тошноты жалостливым взглядом, кажется, она утирает слезу, и прикрывает рот рукой, мне от самого себя становится противно. Мне не нужна ничья жалость, и бедно вздыхающие взгляды. Я спешу к свой двери, и тихо открываю ее, заходя внутрь. Меня до костей пробирает холод, и одиночество дома, впервые он кажется таким серым и отталкивающим. Мне хочется сбежать, только бежать некуда. В далеких кладовках мозга проносится, радостный схем и живой возглас «Ричи!», а родные фантомные руки обнимают за плечи. Сердце вмиг сжимает тяжелимы тисками, я слабо всхлипываю, обнимая любимую всем сердцем тень. Я падаю на колени, понимая, что обнимаю свои дрожащие плечи. На выдохе из меня вырывается скулящее «Мама». Я сбрасываю кеды, поднимаясь в свою комнату, утирая горячие слезы. В тусклой комнате, слабым огнем на кровати разливается уже чужой, никому не нужный свитер. Я беру его дрожащими руками, подношу к лицу и насколько глубоко могу, вдыхаю знакомый запах, который болью отбивается от стенок моих легких. Обманчивое тепло окутывает меня всего на несколько секунд. Я будто перемещаюсь в прошлое, которое отдает теплыми, желтыми цветами, а затем я снова здесь. В своей холодной комнате, куда не попадает ни один лучик света, кажется, он и вовсе погас. Я шмыгаю носом, рукавом рубашки утирая его. Голова становится такой тяжелой, в нее будто напихали твердой ваты. Я обнимаю свитер, а мое сердце под ним невыносимо колет. В ушах начинает гудеть, и кажется, будто чьи-то руки и до неузнаваемости искривлённые черепа вылазят из стен. Ужасные лица открывают рты, и тонкий, пронзительный крик доносится д моих ушей. Я бью себя руками по голове с двух сторон, хочется кричать, что бы они заткнулись. Я хватаю одеяло, а затем залажу под него, укрываясь с головой, быстро дыша. Кожа вокруг рта становится влажной от моих частых вздохов, а мягкие нити свитера намокают под дождем из моих слез. Голоса затихают, но на смену им приходит удушье, я слишком быстро дышу, жалобно скуля, а воздух под одеялом и в моих легких заканчивается, он становится таким спертым и тяжелым. Я всем телом скрючиваюсь, поджимая ноги, а пальцами рук впиваюсь в свои плечи. Пальцы мертвой хваткой держатся за плечи, и ощущение, будто в них впивается десять небольших ножей, оставляя за собой красные следы. Я сейчас задохнусь, но если вылезу чужие, скользкие руки схватят меня. Кто-то резко срывает с меня одеяло. Нет, я был слишком слаб, они все-таки добрались до меня. Я кричу, отбиваясь ногами и руками, извиваюсь на постели, комкая простынь и пытаюсь отползти как можно дальше. Пока чьи-то крепкие руки не обнимаю меня со спины, и будто через бетонную стену я слышу. — Ричи, Ричи это я! Мой отец прижимает меня к груди, обнимая как можно сильнее, и своей спиной я чувствую, как его сердце бьется, так же быстро, как и мое. — Нет, — вырывается у меня из легких, со свистом, режущим уши, и любящее сердце отца. Я кашляю, пытаясь вдохнуть, но слезы закатываются мне в рот, и тогда я бью отца по рукам, кашляя еще сильнее. Я быстро дышу, а комната вокруг кружится, будто карусель. Отец отпускает меня, и я падаю вперед, ладонями упираясь в матрац. Волосы мерзко прилипают к затылку и вискам, а футболка на груди становится влажной от пота. Я сипло дышу, звуки плача все еще вырываются из моей груди, губы ужасно искривляются и болят из-за трещин, а перед глазами я почти ничего не вижу. Отец возвращается со стаканом воды, он мягко, но уверено берет меня за подбородок и подносит к губам до краев наполненную чашку. Я хватаюсь за его руку и делаю пару глотком, вода проливается, скатываясь по моему подбородку и падая на измятую простынь. Папа мягко гладит меня по спине. Он отставляет стакан на тумбу, и садится рядом со мной на кровать. Меня трясет, будто кто-то дернул за тонкую нить, лицо кажется таким мокрым и отвратительным. Я прерывисто дышу, пока что-то мягкое и мокрое не проходится на моей шее, а над ухом я слышу счет и глубокие долгие вдохи под него. Восемь, и размеренный долгий выдох, я пытаюсь подстроиться, но у меня не получается. Тёплая шершавая рука касается моего лба, заправляя волосы за ухо, а полотенце проходится за нему. Шесть, у меня получается, я вдыхаю до самого низа живота, мелко подрагивая. Полотенце проходится по щекам и подбородку. Четыре…три…два…один, еще один глубокий вдох. Ноль… Я оборачиваюсь на отца, смотря размытым взглядом. Губы его плотно сжаты, а в глазах стоят слезы. Он вытирает мою шею и ключицы, пока я снова пытаюсь научиться дышать. Он откладывает полотенце, а затем обнимает меня крепкими руками. Я упираюсь лбом в его грудь, зажмуриваясь как можно сильнее, холодными и слегка посиневшими руками вытираю глаза. Я отклоняюсь и тянусь за водой, пока отец перемещается за мою спину. Не спеша пью, отставляя стакан подрагивающей рукой. Папа обнимает меня со спины бережно, будто я самое ценное, что у него есть, и он боится меня потерять, и мы ложимся на одинокую маленькую подушку. Мы лежим так около часа, совсем не двигаясь, пока дурацкие слезы стекают ручейком с моего лица на подушку. Заснуть не получается. Поэтому я неровно вдыхаю глубже, папа обнимает меня чуть сильнее. А затем хрипло произношу. — Не пойдешь работу? — Кривлюсь от неприятного ощущения в горле, а мое лицо стягивает от сухости. — Я полежу с тобой, — тишина на миг заполняет все пространство. — Если, ты не против. Вокруг вновь становится слишком тихо, кажется, я слышу тиканье часов из соседней комнаты. — Я скучаю по ней. Отец целует меня в макушку, и сжимает меня покрепче. — Я тоже Ричи, даже не представляешь насколько. Представляю, пап. Мне больно, так же как и тебе, а может и в разы сильнее. — Как Боб? Отец выдыхает мне в макушку. — Он не в порядке. Но однажды точно будет, как и мы с тобой, — папа тихо смеется, и от моей макушки до шеи пробегают мурашки. — Напился сегодня ночью в баре, и начал кидать в бармена орешки. — А затем бить всем морды, — произносим одновременно. — Старый идиот, — легкая улыбка трогает мои губы, и уверен папа тоже улыбается. Мы вновь замолкаем, и я закрываю глаза. Чувствую, как одна рука спадает с моего плеча, из-за чего по нему пробегается холод. Папа укрывает нас одеялом, и снова обнимает меня. — Я познакомился с одним парнем сегодня. Папа слабо мычит. — И как он тебе? Я пожимаю плечами. — Выглядел, как придурок. Папа хмыкает немного улыбаясь. — У тебя всегда так. — На нем не было обуви, и он украл чипсы, — я возмущен, но слишком устал, что бы показывать это. — В любом случает, я рад, что ты не был один, — отец ерзает за моей спиной, ложась удобнее. — Я волновался. Мои мысли вновь возвращаются к печальным, потрёпанным красным носкам, и я снова думаю «Придурок», после чего проваливаюсь в чуткий, неровный сон.