One last chanse

Просыпаюсь, резко и широко открывая глаза, мое дыхание сбито, а ноги будто онемели. Тянусь к ним, и все тело пронзают острые иголки. Откидываюсь на подушку, быстро глотая ртом воздух, и сжимаю кулаки. Я весь мокрый от холодного пота, а внутренности переворачиваются от страха. Мне ужасно страшно и я даже не знаю отчего. В горле так сухо, невыносимо хочется пить, но я не могу и двинуться. Картинки недавнего кошмара все еще мелькают перед глазами. Моргаю, а в конце крепко зажмуриваюсь, пытаясь дышать. Оборачиваюсь, я все в той же комнате, темной и пустой. Ее заполняет лишь мое слабое, уставшее тело. Тянусь к стакану воды, участливо оставленным отцом. Делаю несколько больших глотков и тру глаза пальцами, пытаюсь привыкнуть к темноте. Вытираю пот со лба, и сижу так еще пару минут, пытаясь прогнать остатки сна, и понять где я. — Ну и херня, же приснится, — провожу руками по лицу. Ступаю ногами на прохладный паркет, комната немного кружится, и я не могу занять устойчивую позицию, поэтому придерживаюсь за тумбу. В желудке все ужасно и больно скручивается, вызывая тошноту. Я хватаюсь за него. Когда я ел? Медленно передвигаюсь по комнате, пытаясь, ухватится за какую-то мебель. В коридоре, так же темно, как и у меня. Который час? Сколько я спал? Подхожу к лестнице, опираясь о стену. Дерьмо. Хватаюсь обеими руками за деревянные перила, тяжело и гулко ступая на каждую ступень. Из кухни льется слабый свет, немного ослепляя, так что я моргаю, и тру глаза, что бы привыкнуть. За столом умиротворенно, в полной тишине сидит отец. Подносит одну руку с чашкой ко рту, и немного отпивает из нее, а второй не особо заинтересовано ищет, что-то в телефоне. — Папа? — мой голос разносится по кухне, и даже мне он кажется, каким-то чужим. Отец вскидывает голову, тут же откладывая телефон и поднимаясь со своего любимого места. — Ричи, — он подходит ко мне, подхватывая под плечи. Мы медленно проходим через кухню, и он усаживаем меня на мой стул. Пару секунд не отпускает свои руки, что бы убедится, что я хорошо сижу. Еще раз заглядывает мне в глаза. — Я в порядке, пап, — никто бы не поверил в эту глупую ложь. — Только сделаешь чай? — Да, конечно. Он отходит, берет в руки чайник, пару раз при этом, оборачиваясь, и наливает в него воды. Я складываю руки на столешнице, и моя голова падает на них. Выдыхаю, а веки становятся такими тяжелимы, и невольно медленно закрываются сами, слышу лишь слабый щелчок чайника, где-то слева. — Который сейчас час? Теперь звук открывающегося холодильника и шуршания пакетов раздается справа, на секунду затихает, а затем продолжается. — Восемь пятнадцать. Вечера, — неуверенно говорит отец. — Я что проспал весь день? — мычу я. — Мама бы назвала меня бездельником. — Да, назвала бы, — говорит отец, и я уверен, он тепло улыбается. Назвала бы, а затем, обязательно бы поцеловала меня в макушку, и сказала, что я весь в нее. Да, обязательно. Папа режет, что-то на доске, и нож проходящийся по ней отдает слабым шарканьем. Я поднимаю голову, ставя подбородок на предплечье. ¬— Что делаешь? Папа ставит на столешницу тарелку с тремя бутербродами. — Подумал, может, ты хочешь немного поесть? — в его глазах волнение, смешанное с заботой. — Этой мой любимый сыр? — Папа кивает. — Да, спасибо. Чайник закипает, выключаясь. Папа берет мою кашку с Железным человеком, которую когда-то они с мамой подарили мне на Рождество.

***

Я беспощадно разрываю упаковку, и ошметки бумаги летят во все стороны. Сижу на полу гостиной, возле рождественской ели. В своей пижаме в клетку, с пугающим бардаком на голове. Я только проснулся и сразу побежал открывать подарки. Наконец добираюсь до внутренностей упаковки. Моему взору предстает кашка с Железным человеком, который выставляет одну руку вперед в полной готовности сделать решающий выстрел. Я широко открываю рот и вдыхаю, наверное, весь воздух комнаты. — Не может быть! Это же Тони Старк! — Радостно ору я. Мама пожимает плечами, и тепло смеется. Я повторяю позу Старка и слышу щелчок камеры сбоку, папа запечатлеет этот момент на фотопленке навсегда. Я хлопаю в ладоши и бегу их обниматься, вереща «Спасибо!».

***

Отец ставит кашку рядом с бутербродами и из нее идет легкий пар. Я беру один в руки, откусываю и проглатываю с трудом. Я так хотел есть, но сейчас в глотку ничего не полезет, там, будто скопился ком блевоты и я ничего не могу поделать. Дую в чашку, делая на поверхности чая расползающиеся круги, пару капель вылетают за чашку и падают на столешницу, а голова начинает кружиться. Делаю глоток, и теплая жидкость проходится по горлу, попадая в желудок. — Я поем у себя, ладно? Папа кивает, и садится, беря в руки телефон. — Помочь? — Нет, не нужно, я сам. Поднимаюсь к себе по пути немного проливая чай и вступая в жидкость носком, отчего тот сразу липнет к стопе, и становится как-то мерзко. Ставлю чашку и тарелку с бутербродами на стол. Включаю небольшую настольную лампу, которая проливает свой белый свет на небольшую часть комнаты. Осматриваю стол: пара книг и тетрадей лежат в своем беспорядке «Ну, мам, это артхаус!», немного дальше лежит брелок и другая мелочь. Провожу взглядом вправо и цепляюсь за тонкую полоску на столе, которая еще не успела покрыться пылью, раньше там стояла рамка с фотографией, но сейчас мне было бы слишком тяжело на нее смотреть. Цепляюсь и смотрю на чистый участочек поверхности около минуты, не моргая. Встряхиваю головой, и поворачиваюсь к ящикам встроенным в стол, открываю один из них и достаю оттуда телефон. Включаю, а экран загорается ярким, неприятным, белым светом. Откладываю телефон, и отпиваю чай, пока жду его включения. От дна чашки на столе остается ровный круг из воды и заварки, и я ставлю кружку в него же. Телефон, наконец, включается, и я смотрю на сообщения. Всего три. «На вашем счету недостаточ…», даже не дочитываю его, сразу удаляя. «В Walmart скидки до 20%! Не…», еще одно. Эмбер: «Ты в порядке?» «Тебя не было в школе.» «Прости, что навязываюсь.» Всего один человек из практически всей школы. Только один, заметил, что меня нет. Всего один поинтересовался. Меня почему-то охватывает такое разочарование и тоска. На самом деле я ведь больше никому не нужен. Наверное, если бы я умер, никто бы даже не заметил. Откидываюсь на спинку стула, и закрываю глаза руками. Я такой жалкий, до ужаса жалкий. Не могу поверить, что считал их друзьями. О, а как они все смеялись с моих шуток, и говорили, что я могу на них положится. Глупое вранье, в которое я такой же глупый верил. Нервный смешок вырывается из моих легких. И где же все они сейчас? Еще раз отпиваю чай, беру телефон, и валюсь на свою помятую постель. Нахожу мамин свитер и прижимаю к себе, вновь вдыхая запах, дышать на мгновенье становится легче. Ричи: «Я в порядке, просто устал.» Отправляю сообщение, и ответ приходит почти сразу же. Эмбер: «Ладно, если тебе нужны будут конспекты могу дать свои.» Ричи: «Спасибо.» Склоняюсь к краю кровати и тянусь одной рукой за наушниками, смирно лежащими под кроватью и дожидающимися меня. Не уверен, что я хочу слушать песни, но я не знаю, что еще делать. Мысли сожрут меня с потрохами, и даже не подавятся, они слишком громкие и мне нужно их чем-то заткнуть. Наушники успели покрыться небольшим слоем пыли, так что я встряхиваю их, а затем подключаю к телефону, увеличивая звук. Поворачиваюсь на бок и пытаюсь удобно лечь, что бы наушник не давил на мозги. Но у меня нихуя не получается, поэтому я просто вытаскиваю его, и ложусь так закрывая глаза. Просыпаюсь от слабого стука в дверь. Так стучит только папа: четыре удара с перерывами в пол секунды. Я давно выучил это наизусть, а еще шаги, их я мог различить даже, если кто-то был в конце коридора. Еще раз слышу глухие удары, это точно папа, больше то и некому. Привстаю на руках, протирая лицо ладонью и моргая пару раз. Солнечный свет льется из окна, полосой освещая комнату, она все такая же серая и пустая, даже с солнцем. Первое «да» получается каким-то хриплым, поэтому я кашляю и говорю еще раз. Папа не спешна открывает дверь и заглядывает внутрь. Его лицо трогает быстрая улыбка, наверное, от моего еще сонного вида, но пропадает, так же быстро словно молния. Он подходит, и садиться с краю, а мама всегда плюхалась прямо ко мне, обнимая. Папа складывает руки на коленях и сжимает их, его что-то тревожит. — Ричи, — он проводит рукой по волосам, таким же темным, как и мои. — Что-то случилось? — хмурю брови. — Нет, нет, все в порядке, просто я, — он выдыхает. — Я подумал, что мы бы могли отдать некоторые вещи мамы в Red Cross Society*, — поворачивается ко мне и смотрит исподлобья. — Что? — Кажется, будто мне послышалось. — Отдать? — Да,— папа нервно перебирает пальцы. — Думаю, она была бы не против. Это ведь благотворительная организации и есть большая вероятность… — Я знаю, что это, — вскидываю руки. — Но я пока не думал об этом, и не чувствую, что готов. Волнение начинает подступать к груди. Он же не собрался отдать все? Нахожу рукой свитер и сжимаю его в кулак. Мама всегда говорила, что делать, что-то для других хорошо, даже если это что-то маленькое. И что все вернётся обратно только в несколько раз сильнее. Но почему, тогда к ней не вернулось? Я без каких-либо колебаний могу пожертвовать все, что у меня есть, все до последних носков. Но это же ее вещи и я не могу отдать их в чужие руки. Эти люди ведь даже не будут знать, кому они принадлежали, для них в маминых вещах не будет никакой значимости. И это блядски неправильно. — Ричи, — папа поднимает на меня взгляд, и в нем столько боли, что сердце начинает щемить. И я замечаю, что отражение моих глаз в его точно такое же: пустое, потерявшее надежду. — Я не могу так больше, не могу смотреть на ее одежду и знать, что она больше никогда не сможет ее надеть. — В его глазах начинают блестеть слезы. — Не могу видеть ее карты и книги по астрологии, зная, что она больше никогда не будет зачитываться ими по ночам. — Папа вскидывает голову к потолку. — Не могу смотреть на ее краски, зная, что нежные руки Мэгги больше никогда к ним не притронутся, и не создадут очередную потрясающую картинку. — Папа трет глаза большим и указательным пальцем. — Я устал, Ричи, и больше не знаю, куда себя девать, и не знаю, что делать и как перестать возвращаться к воспоминаниям. — Он тяжело выдыхает. — Я не могу продолжать, идти дальше, чувствуя везде ее запах и видя фантомные образы. Я просто…я так устал. Мои глаза начинает колоть, а в горле будто застревают слюни. Я ощущаю, как по щеке плывет слеза, я утираю ее рукой и подползаю к отцу, обнимая его за плечи и утыкаясь ему в спину. — Я понимаю тебя, пап. Я чувствую то же самое, и этого так много, что иногда трудно дышать. — Чувствую, как его спина слабо подрагивает. — Но, пап, прошло всего несколько недель и тебе не нужно двигаться дальше так быстро. Ты не робот, у тебя тоже есть чувства и это нормально, потому что ты человек. Боль, тоска, обида, грусть, опустошённость, одиночество, нехватка, страх все это внутри тебя и меня. — Папа, мягко проходится рукой по моей голове. — И это нельзя просто отогнать и забыть, как бы я не хотел сделать это для тебя, у меня не получится. Тебе нужно время, много времени, и ты не должен справляться с этим всем в одиночку. И не смей винить себя в чем-то, потому что ты не виноват. Папа обнимает меня в ответ, и прямо над моим ухом раздается надломленное. — Ты так на нее похож, Мэгги вырастила из тебя отличного человека. — Она была не одна. Папа гладит меня по спине, я и забыл, что мама была для него таким же важным человеком, как и для меня. И они ведь были неразлучны с семнадцати лет. Неужели я и правда мог подумать, что папа такой бесчувственный и просто так готов все отдать. Ему больно и тяжело, так же как и мне. А мамина одежда, только подливает масла в огонь, и все время утягивает в прошлое. Папа хочет отдать ее вещи не, потому что не любит маму, а потому что любит ее слишком сильно, и будет любить всегда. Я отклоняюсь, утирая нос. — Ладно, думаю, мы можем что-то отдать. Какую-то часть, но я сам хочу все пересмотреть. Папа утирает выступившие слезы и треплет меня по голове. — Ладно, спустишься, когда будешь готов. Я киваю, папа встает и уходит из моей комнаты, закрывая дверь. Окидываю взглядом постель и беру в руки телефон. На часах чуть за двенадцать, выдыхаю и провожу руками по лицу. Откидаю одеяло и понимаю, что очень хочу есть. Подхожу к столу и откусываю холодный бутерброд, запивая его таким же холодным чаем, который остался с вчера. Чешу голову и направляюсь в ванну чистить зубы. Мочу руки под холодной водой и это кажется таким приятным, так что я опускаю голову в умывальник и чувствую, как холодная вода бежит по моему затылку и мочит волосы. Когда спускаюсь, вижу несколько открытых коробок. Осознание тяжелым молотом бьет по голове, а грудь будто заполняется камнями. Это действительно, правда? Мамы больше нет. Я до последнего не верил, что это правда, и не хочу верить и сейчас. Все, кажется, что она сейчас откроет входную дверь и зайдет внутрь, озаряя весь дом теплом и уютом, крича «Соскучились?». Да, мам, я невыносимо скучаю. Настолько, что в груди, что-то болезненно давит и скребет когтями. И я знаю, что это чувство никогда не пройдет, и мама больше не войдет в эту дверь. Подхожу к коробкам, в одной из них ее одежда, и это, наверное, самое трудное, поэтому оставляю ее на потом. Открываю следующую в ней лежат мамины блокноты, краски, кисти и другие вещи для рисования, а еще пара книг. Беру одну из книг, ее любимую, помню, как много она мне о ней рассказывала, и как была восхищена, ее глаза загорались, каждый раз стоило кому-то упомянуть о книге.

***

— О, Ричи, а какой здесь прекрасный слог, — тормошит она меня за руку. — Ты только посмотри. У мамы в глазах столько радости и детского трепета. Уверен, она прочитала ее раз пятьдесят, и знает почти каждую строчку наизусть. — Да, вижу я, вижу, — улыбаюсь и внимательнее смотрю в книгу. —Ты обязан ее прочесть, — тормошит меня за плечи, и продолжает рассказ.

***

Мне жаль, что я не успел. Я думал у меня больше времени. Я не знал. Обложка выглядит потрёпанной от того сколько раз ее брали в руки, а страницы кое-где погнуты. Я пролистываю книгу, и замечаю некоторые строчки подчеркнутые карандашом, провожу по одной из таких большим пальцем, и закрываю книгу, откладывая ее. Из-под красок достаю один из маминых блокнотов, открываю его где-то посередине, откуда на меня смотрит рисунок сделанный карандашом там мы с папой, он обнимает меня, а на лицах у нас широкие улыбки, помню, как мама это рисовала. Блокнот тоже оставлю. Еще где-то полтора часа роюсь в коробках, осматривая каждый предмет с особой детальность, и некоторые откладываю к себе. А затем, наконец, дохожу до маминой одежды. Выдыхаю, мне нужно передохнуть. Тоска слишком сильно вцепилась в мое сердце. Минут семь хожу по гостиной, вытирая несуществующую пыль с подушек дивана. Встряхиваю руками и возвращаюсь к коробкам, достаю пару маминых любимых рубашек и прижимаю их к груди, в одной из них она была на моем первом школьном днем в прошлом году, а вторую надевала, когда мы ездили на день рождения к бабке. Я прижимаю одежду крепче и понимаю, что больше не могу. Это слишком тяжело, выше любых моих усилий. Я беру отложенные вещи и несу их к себе в комнату, аккуратно складывая на край кровати. Переодеваюсь в черную толстовку и спортивные штаны, смотрюсь в зеркало и сам себя не узнаю, меня ужасает мой истощений и жалкий вид, так что разворачиваюсь и иду к комнате отца. Слабо стучусь и приоткрываю дверь. Папа сидит за столом, сгорбившись над какими-то бумагами. Одна его рука застряла где-то в волосах, а второй он держит карандаш, быстро покачивая им. Когда слышит, что я вошел, то откидывает карандаш, который катится по столу, прокладывая ленивый и своеобразный путь. Папа снимает очки, а затем смотрит на меня. — Я все. — Уверен? — Да, — киваю, но при этом немного неуверенно. Как я вообще могу быть уверен, я не готов прощаться, и вряд ли когда-то буду. Папа открывает багажник и ставит туда коробки, а моя рука невольно дергается, прикасаясь к его запястью в порыве остановить. Папа на секунду замирает, а я быстро отдёргиваю себя, пряча руки за спину. Папа поворачивается ко мне и смотрит теплым, больным взглядом изгибая брови. Я закусываю нижнюю губу и иду к задней дверце машины. Сажусь, напяливая на голову капюшон до самого лба, и прислоняюсь к стеклу. Пока мы едем, в машине стоит пресная, гробовая тишина, которая давит на виски. Я дергаю кожу на большом пальце, а перед моими глазами быстро мелькают сменяющиеся виды домиков и деревьев. Когда папа наезжает на неровную яму, я ударяюсь лбом об стекло, говоря тихое «Блять», и вижу, как папа виновато пожимает плечами и тихо смеется. Я резко понимаю, что лучше бы не ехал никуда. Лучше бы остался дома и позволил своим мыслям пожирать меня в гудящей тишине дома. Возможно, я бы нашел, чем себя занять и это было бы не так больно, а возможно было бы еще больнее, если бы я сейчас просто лежал и думал о том, как папа расстается с мамиными вещами. Но я уже здесь, пути назад больше нет. А как бы я хотел, что бы он был. Что бы существовала та маленькая дорожка, на которую я бы мог стать и повернуть назад. Но ее не существует. Когда мы подъезжаем к церкви, папа идет к работникам, а я говорю ему, что зайду внутрь. На ее пороге по обе стороны от ступеней стоят две статуи женщин в мантиях печально опустивших головы и сложивших руки в жесте мольбы. Из церкви доносится слабое пение и сейчас оно почему-то напоминает мне вой из ада. Я открываю дверь и захожу внутрь. Высокие белые стены и потолок заставляют меня вмиг почувствовать себя таким маленьким. Я смотрю на невероятных размеров паникадило*, висящее у меня над головой, и первое о чем думаю это как оно упадет. Сажусь на невысокую деревянную скамью и несколько минут рассматриваю разноцветные фрески и витражи. Затем осматриваюсь вокруг, на небольшое количество сидящих людей и женщину, которая зажигает свечу. А затем на самой дальней лавке с самого края замечаю откуда-то знакомую мне макушку, с немного кудрявыми волосами. Голова чуть приподнята верх и смотрит на небольшой балкончик, выступающий вперед, где кучка детей поет, широко открывая рты. Я по максимуму напрягаю мозги, вспоминая прически всех из школы, но когда мой мозг не генерирует не одного ученика, в памяти всплывают красные носки. Не может быть… — Придурок? Все сидящие люди в зале оборачивают на меня и смотрят строгим, возмущенным взглядом, и Придурок в том числе. Только вот на его лице удивление и растерянность, брови высоко вскинуты, а глаза широко открыты. Он быстро пробегается по всем глазами, а когда находит меня, то его губы озаряет улыбка. Он тут же встаёт и направляется ко мне. Нет, только не сюда. Он быстро подходит и садится рядом придвигаясь поближе, но все еще оставляя между нами пустое пространство. — Мы все-таки встретились, — говорит он шепотом. Я отворачиваюсь, но успеваю заметить, что от его синяка не осталось и следа. Неужели, успел так быстро зажить? Придурок склоняется чуть вперед, складывая локти на спинке лавки перед нами, и так же шепотом спрашивает. — Что ты здесь делаешь? — А ты? — немного раздраженно спрашиваю я. Он шикает, приставляя указательный палец к губам. А затем нежно и любяще улыбается в его глазах, что-то сверкает быстрым бликом, а затем он поворачивает голову к клиросу* и указывает туда пальцем. ¬— Мой брат поет в церковном хоре, — говорит он, и вновь поворачивается ко мне. — Я не слишком вникал, но сегодня одна из главных репетиций и он очень волновался, так что я пошел с ним, — все еще улыбается и опускает взгляд. — Правда он красиво поет? Я вскидываю брови и смотрю на Придурка, как на придурка. — Я не знаю, кто из них твой брат. И для меня все их голоса одинаковы и монотонны. Он немного приоткрывает рот, а затем поворачивается, смотря на чукчу детей. — Он стоит третий во втором ряду, если считать с лева, а если справа… — Я понял, — немного нервно уверяю его я. Я зарываюсь руками глубже в карман толстовки. Я не верю в такие совпадения. Не может быть, что бы мы в один день и в одно время оказались в таком странном месте. Именно ни где-то на улице или в магазине, а в церкви. Еще в одной и той же, у нас в городе их как минимум тридцать. Почему именно сегодня он поехал со своим братом? И почему именно сейчас? Прикрываю веки и слышу, как Придурок справа от меня лезет себе в карман, а затем шуршит там пакетом, пытаясь делать это как можно тише. Он вновь одет в толстовку на несколько размеров больше него, в те же шахматные штаны, только вот сегодня он обулся. Придурок, наконец, справляется с упаковкой и притягивает мне пачку желейных мармеладок в форме медведей. — Будешь? — Он вскидывает брови. Поворачиваюсь и кидаю быстрый взгляд на мармелад. Неужели еще одно совпадение. Этого точно не может быть. Я люблю этих чертовых желейных мишек, хоть и знаю, что это сплошной сахар. — Ты, что с собой в церковь еду носишь? Он немного виновато смотрит на меня, не опуская упаковки. — Думаю это лучше, чем бурчание моего живота. Я кидаю еще они взгляд на его руку. — Нет. Придурок закатывает глаза, чем мгновенно меня злит, и слегка встряхивает пачкой. — Я же знаю, что ты хочешь. Выдыхаю и лезу в упаковку за липким мишкой, а затем закидываю его в рот. С клубникой. Придурок слащаво улыбается, и сам есть одного. С яблоком. — Ты тоже их украл? Он немного растерянно и непонимающе смотрит на меня, а потом его осеняет, и он тихо хихикает. — Нет, на это я нашел пару долларов. — Ясно. Вытаскиваю руки из карманов толстовки и хлопаю ладонями по штанах, а затем привстаю. Оборачиваюсь на Придурка, он рассеянным, растерянным и немного встревоженным взглядом смотрит на меня. И я понимаю, что его глаза какие-то слишком большие и в них будто плескаются океаны всех его эмоций, по ним так легко понять, что он прячет внутри себя. — Мне пора. Его рот немного приоткрывается, но он тут же меняет свое выражение лица на беззаботное и снова улыбается. Как и когда мы встретились впервые. Я не забыл эту улыбку, но имя его кажется, забыл. — Ладно. До встречи, Ричи. Что-то резко и неожиданно пронзает меня в спину, будто копьем. И от чего-то становится стыдно. А он мое не забыл. Наверное, я смотрю на него слишком долго, потому что Придурок хлопает глазами и явно ждет от меня чего-то. Я быстро киваю, разворачиваюсь и иду к двери, хватаясь за ее большую деревянную, рельефную ручку и открываю. Я не оборачиваюсь, но точно знаю, что его большие, карие глаза смотрят мне в спину, оставляя там два теплых следа. Я выхожу и чешу это место. Возле машины меня уже ждет отец, только вот он, наверное, не ожидал, что я вернусь так быстро. Поэтому он со скоростью молнии, быстро выбрасывает недавно подожжённую сигарету в кусты рядом с церковью и махает руками, то ли отгоняя мух, то ли раздувая дым. Меня забавляет эта ситуация, так что я опускаю голову и смеюсь. Подхожу ближе, а он словно солдат стоит по струнке ровно и прячет руки за спиной. Я прикрываю глаза и слабо махаю головой. — Все в порядке, пап. Можешь расслабиться. Он выдыхает, его грудь заметно опускается, а мышцы на лице разжимаются. Я сажусь в машину, и оборачиваюсь назад. Коробок больше нет, и я чувствую, как мое сердце обливается печалью, от меня будто отрывают что-то важное, то без чего я больше не смогу. Все внутри будто сжимается и от этого там такая пустота. Я снова сажусь, прислоняя голову к стеклу, и бросаю последний взгляд на церковь, когда папа отъезжает, а во рту ощущаю сладкий привкус мармеладного мишки. Да, я точно не верю в совпадения, но возможно я верю в судьбу. Я прикрываю глаза, а в мою голову белой вспышкой врывается красноватое… — Эдди! Отец резко термозит, и от неожиданности я падаю вперед, ударяясь лбом о переднее сиденье. Папа оборачивается и смотрит на меня растерянным взглядом. Я отмахиваюсь от него и говорю продолжать ехать. Да, я точно не верю в совпадения.