На грани опасной связи

      Искать смысл. Вечно перебирать в голове причины того, что делал, о чем думал, терял и находил. Он не желал поддаваться сердечным потугам, поступая логично, исходя из аргументов мозга. Не хотел оправдываться в последствии. Не перед семьей, страной или Вачиравитом.       Перед собой.       Метавин переступал через все уверения совести, чести и долга, через уговоры затуманенного разума. Зачем? Почему? Без ответа. Искать сейчас смысл всего происходящего - было тщетно. Он хотел чувствовать.       Так остро, так жарко, так вкусно, четко, дерзко. Накаленное тело и сознание, уплывающее далеко за пределы контроля, больше не подчинялись ему. Вин откинул логику, покидая свой дом, и сейчас, позволял все рукам, губам, коже, которая каждой клеткой горела от касаний другого мужчины.       Мужчины...       Он, Метавин, целовал другого мужчину. По желанию, по собсвенной воле. Потому что тот был необходим, как воздух, как наркотик, как искра. И почему-то Вин видел в этом смысла больше, чем должен.       Врать себе устала гордость. Он не мог больше противиться этому желанию. Знать, чувствовать его, дышать им, но не мочь даже коснуться, словно это ошибка, словно по острию ножа ходить, каждый раз удовлетворяя себя, представляя на себе чужие.. его руки.       Метавин хотел Вачиравита. Жгуче, жадно, безостановки. Чтобы этот «волнистый» шрам шептал, стонал имя юноши. Чтобы глава клана присваивал его каждую возможную секунду. Требовал и возмещал убытки за потерянное время. Отдавал долг, служил, подчинял, хотел, жаждал.       - Метавин.., - теплое дыхание и бархат голоса опаляли шею, жарили кожу. - Господин Метавин.       Пальцы испытывали на прочность нитки с пуговицами. Сила трения сжигала грань. Влажные поцелуи терзали язык и губы, палили тело. Так остро и нежно, так ласково и больно. Как долго юноша ждал этого?       Руки звякнули бляшкой ремня, позволяя оглянуться и подумать, но Вин не хотел думать. Сколько раз Вачиравит учил его действовать, вынуждая обдумывать каждый шаг? Но он всегда хотел другого. Всегда ли? Не важно. Просто поробовать на вкус...       - Брайт...       Мужчина замер, словно испугавшись, заставляя, принуждая посмотреть в это прекрасное лицо. Черные глаза смотрели в улыбку юноши, словно первый раз ее видел. Словно она никогда не была ему отвратительна. Словно глава клана впервые, по-настоящему, хотел понять молодого господина.       Но разгоряченное тело Вина не желало ждать, пока он что-то поймет. Устал ждать, ища в мимолетном взмахе ресниц или в усмешке шрама смысл слов и поступков. С него хватило этих долгих месяцев бесконечной игры.       - Брайт, - настойчивее произнес юноша. - Пожалуйста.       И потянулся за очередным поцелуем, но за ту секунду, что Вачиравит глядел в улыбку Вина, что-то изменилось. В терпком привкусе страсти появилась горечь.       - Господин Метавин, - шептали чужие губы. - Остановитесь.       Руки насильно срывали пальцы с голых плеч, удерживали голову, зарываясь в волосы, касаясь с нежностью, которая резала своей хладнокровной расчетливостью. Не позволяли «не думать», заставляли очнуться и вновь начать искать смысл всему происходящеему.       - Метавин, остановитесь, прошу...       - Не хочу! - Метавин испугался. Потому истерил. Так наивно и по-детски, потому что у него отбирали то, что он так рьяно желал.       - Вин.       Глава клана мягко опустился на колени перед юношей, усаживая того на кровати. Чужая рука взяла ладонь и притянула к не своей груди, словно миллион раз до этого он его не касался. Пальцы другой коснулись щеки. Кожа горела и цветом, и кровью, напоминая о том, что мужчина с силой останавливал еще и себя. Сердце ударами обещало пробить дыру в груди и костяшках. Оно словно пыталось разбить в дребезги чужие ребра. И если бы не терпение мужчины - юноша готов был поспорить! - Вачиравит бы задохнулся.       - Я здесь, - убаюкивающе произносил он, - я здесь. И тоже желаю этого. Сильнее, чем вы, - улыбка скользнула по грустному лицу, вынуждая опуститься ладоне Вина на плечо главы. - Не хочу обязывать, не хочу принуждать и вынуждать.       - Я...       - Вы не на раз, Вин, - твердо, бесприкословно. - С вами так нельзя, но я - другое дело. Моя жизнь не пример для подражания, и вы пожалеете. Обещаю, вы пожалеете.       Честный, искренний, открытый, обнаженный душой. Он показывал и рассказывал Вину его будущее, словно хотел отпугнуть как миллион раз до этого. Но Метавину было все равно.Сколько можно решать за него? Все расписали его жизнь, но хоть один спросил, чего хочет сам Вин?       Спросил. Но отказал исполнить.       - И пусть, это мой выбор. Я так хочу сейчас...       Он словно разучился говорить. Два взрослых человека не способные, впервые, решиться друг друга ударить.       - Мне мало одной вашей ненависти, - подводя черту, резко и грубо, проговорил глава клана. Вин посмотрел в черные глаза, которые обдали его холодом, и испугался, что его вновь оттолкнут. Но как бы глаза не лгали, руки мягко, гладили предплечья, словно говорили: «Не верь им».       Но юноша верил. Потому что спасательный круг из чужих пальцев и жаркого дыхания, которым пропиталась вся одежда Вина, из запаха не своего тела и горячих губ отпустил его, шагнул назад, и отвернулся. Усталость опустилась на плечи огромным грузом. Искать логику в словах мужчины не пришлось. Смысл был понятен весьма отчетливо. Но как бы сейчас Вин не старался, он не мог позволить себе ничего большего кроме одного чувства - ненависти. Потому что устал, что им играют, что их стихийные и случайные встречи приводят в безнадежное «никуда». Привычку всегда быть собранным, ловким и бдительным разбивали о такое простое «мало».       Ненавидеть его звучало как что-то реальное, правильное, доступное. Метавин мог только это. Он ненавидел глубочайшую рассудительность главы, даже в такие минуты, когда мозг не должен думать, а лишь подчиняться чужому взгляду. И он подчинялся, пока чужие призрачные черты здравомыслия голосом не вернули в реальность.       Вин ненавидел его страсть в опасности, переменчивость, граничащую с острой стабильностью, манеру быть хладнокровным и исчезать, быть обладателем неизменных моральных сил и принципов, доказывая почти каждый раз, что он, Метавин, безнравственный идиот.       Захотелось покурить. Он нащупал в кармане пачку сигарет и без слов вышел на балкон, скрываясь от мужчины за свежестью ночного Бангкока. Возбуждение отступало, но голова и тело еще помнили, как и где целовали чужие губы.       Шею тянуло. Не то от фантомных касаний, не то он тяжести неизбежности их отношений. Как он устал. Зачем он вообще сюда приехал? Переспать? Да, признаться в желании, которое словно было зажатым в клетке тигром, слабонервным не по нутру. Признаться в том, что хочет и дальше быть рядом. Что он искал? Какой смысл во всем этом?       - Угостите сигаретой, - Вачиравит стоял в отдалении, не нарушая чужое спокойствие, которое с таким трудом было возвращено. Вин катнул пачку по перилам.       Молчание наполнилось новым дымом, выталкивая из мыслей последние воспоминания о том, что было за пределами балкона. Там, в комнате, куда возвращаться желание не было, но ... что-то толкало обратно.       - О чем вы думаете? - взволнованно спросил Вин, затаптывая окурок.       Глава клана повернулся лицом к юноше и, опустив голову на ладонь, расслабленно произнес:       - Для вас важно это услышать?       - Пожалуй, - ответил Вин, опираясь на перила. - Хочу знать, чего вы хотите.       Вачиравит выдохнул и выпрямился, явно выражая задумчивость. Он решал: стоит ли пускать другого человека в свою голову. Страшнее было наблюдать полное спокойствие на усталом лице.       - Вы хотите знать, осуждаю ли я вас?       Метавин засмеялся, отворачиваясь, не успевая заметить теплую улыбку мужчины.       - Об этом говорят ваши глаза. Я же хочу услышать то, что тревожит.       Противник стал ближе друга. Глава клана молчал, и теперь уже Вин вынуждал скрестить мечи и сдаться искренности. Но ведь никто из них не собирался этого делать. С ними могло случиться любое чудо, а в очередной раз случилась буря. Большая и неуправляемая, которую они оба не в силах остановить.       - Хочу кусать, целовать, сжимать... Мысли только об этом, - мужчина посмотрел прямо в глаза Метавина, заставляя задержать дыхание. Откровение полилось слишком мощным потоком, выбивая землю из-под ног. - Вы встряхиваете весь мой мозг, выносите все мысли из головы, сбиваете привычный ритм жизни, истерите, заводите.., - он сделал пару шагов к юноше. - Хочу ненавидеть вас и .., - Кулак сжался останавливая попытку коснуться чужого лица.       Дыхание перехватило от искренности, а от острого взгляда стало жарко, заставляя мечтать о том, что мужчина передумает, и они оба вернутся в комнату, зароются в складках кровати и... Однако Вин все же выдохнул слова, которые язвительно крутились на языке:       - Со мной ведь плохо.       - "Плохо", - передразнил мужчина. - Хуже. С вами приторно, жарко, - он отступил, давая больше воздуха. - Но без вас.., - грустная улыбка повисла на лице Вачиравита. - Но без вас - бессмысленно, одиноко, пресно.       Казалось, Метавин спит. Что сейчас откроет глаза и все пройдет. И что он будет лежать, холодный, с неживыми глазами и стылой улыбкой от осязаемой победы. Сон, слишком реальный сон.       Мир затих.       - Зачем вы говорите это?       - Что бы вы осознали масштаб своего влияния, - глава перевел взгляд в глубину комнаты. - Моя комната в вашем распоряжении. Доброй ночи.       И Вачиравит покинул границы вселенной Вина, оставляя с миллионом мыслей, которые, как остервенелые, разрывали его на части. Так же нельзя!       Метавин вошел в комнату, где каждый сантиметр был пропитан чужим запахом, где каждая плоскость кричала чужим присутствием. Мужчина оставил юношу наедине со своим фантомом. Грубо и больно. Как и раньше.       Холодный душ смыл остатки следов от пальцев, усталость дня и тяжесть мыслей. Возвращаться домой не было сил и желания. Он будет надоедать своим нахождением здесь как можно дольше.       Холодная постель, которая не испытала на себе жара страсти молодых людей, пахла чистотой, сигаретами и мужским телом. Этот аромат кружил голову, заставляя зарываться носом в подушки.       «Как ты мог! Гад! Чертов Вачиравит!»       Он словно даже на расстоянии заставлял думать о себе, чувствовать его, жаждать, разрывать мозг непониманием, ждать, пока глава клана вновь не явится в пределах взгляда, и не случится какое-нибудь чудо. Но мужчина на расстоянии, сквозь стены, подносил револьвер к груди Метавина...       Музыка вырвала юношу из метаний. Далекая, еле слышная, словно фантом. Без возможности уснуть, он покинул комнату молодого человека в поисках того, кто как спасатель кидал ему круг в попытке вытянуть из цепкой глубины противоречий.       На первом этаже мелодия звучала громче, и Вин наощупь шел туда, где скрывался таинственный музыкант.       Юноша стоял в дверях, боясь нарушить то призрачное ощущение чужого мира, в который никому кроме него, Вина, сейчас было не попасть. Мелодия была ему знакома. Она заполняла комнату, скользила по стенам, обволакивала тело, проникая сквозь кожу, залезая под нее. Она шептала на ухо что-то давно известное, но нечеткое. Играла с легким светлым тюлем, обганяла ночной воздух, пронзая легкие своим присутствием.       Мужчина сидел спиной к Метавину. Он не слышал его шагов. Голова в такт музыке слегка покачивалась, а, вероятно, крепкие плечи изредка подрагивали на сложном переходе.       Вин не видел его рук, хотя посмотреть хотелось. Желание приблизиться било каким-то странным глухим стуком по голове. Ему хотелось посмотреть в глаза, увидеть, понять... Будет ли взгляд мужчины таким же тяжёлым и колким, каким он вечно одаривал Метавина, или может он вообще закрывает глаза?       Мелодия прервалась неожиданно. Очередной переход не дался, и Вин усмехнулся. Неужели он что-то не умеет? Ожидание действия было мучительным. Он даже ждал того, что мужчина развернется и выставит его, однако, лишь заново начал ошибочный отрывок.       Мелодия прервалась на том же месте. Что-то ударило в затылок и толкнуло Вина вперед. В нос ударил запах чужого шампуня, а влажные волосы оставили мокрые разводы на щеке. От главы клана веяло теплом и свежестью, а ещё уверенностью и странным ощущением правильности. Когда он успел принять душ вновь?       Вин не хотел этого делать, рука сама легла на чужие пальцы.       Он даже не вздрогнул, словно ожидал, когда Метавин приблизится. Дыхание было ровным, а сам молодой человек - спокойным.       - Здесь сложный переход, - голос прозвучал почти шёпотом, словно скажи он громче все сломается, мир разрушится, а чужая рука под собственной ладонью, такая же теплая и крупная, растает, превращая этот призрачный миг в сон.       Вин неожиданно испугался того, что человек, который привычно отвечал на каждый его резкий выпад ответной колкостью, реагировал на любой его вздох до тошноты правильно, и от которого кровь закипала от ненависти, вдруг пропадёт. Сейчас в нем было слишком много воздуха. Такой неправильно послушный, ведомый одними лишь кончиками пальцев.       Рука повела чужую ладонь по клавишам, что отвечала верными движениями, словно заранее знала, что следует делать. Мелодия вновь заполнила комнату, обвила запястья Метавина, почти насильно привязывая к чужому предплечью.       Захотелось опустить подбородок на плечо. Закрыть глаза и вдыхать чужой запах. Желательно всю ночь, глубоко и под музыку. Их игры, которые всегда выглядели так естественно, словно это был смысл существования, сейчас выглядели до приятного глупо и странно.       Пальцы скользнули по тыльной стороне не своей ладони, ногтями зацепили край рубашки и сжались в кулак у собственных бедер. Щека болезненным раздражением прошлась по уху, оставляя гореть после себя кожу, а кончик носа вдохнул запах чужого шампуня, чуть коснувшись влажных волос.       Тепло чужого тела исчезло, когда Метавин опустился на холодный пол. Голова болезненно легла рядом с бедрами мужчины. Он не хотел смотреть на него, не хотел здесь оставаться, его вообще здесь быть не должно. Но находится вот так, почти спиной к спине, улавливать каждое движение, слышать, как под пальцами рождалась новая эмоция, что ударяла посильнее кулака, было практически идилией.       Мелодия вновь дошла до ошибки, но прозвучала до неприятного правильного, почти академически. Улыбка на лице главы клана походила на счастливую. И Вин рассмеялся. Громко, заливисто, чтобы этот смех остался пощечиной на чужом лице. Потому что его вновь обыграли, обманули, сработали на опережение.       Однако, бить самому не хотелось. Не хотелось использовать свои шаги в попытке исправить что-то или только подтвердить чужую безоговорочую, тихую и такую, до раздражения правильную, победу. Это был его честный проигрыш, на который он шёл самостоятельно, без попытки победить.       Только одно казалось до ненависти опасным: Вин слишком много ему позволял, и самое отвратительно было то, что он казался таким нужным. Ощущение, которое раньше заставляло бить словами по чужому самолюбию сейчас несло к нему ноги, хоть стояли они до нестерпимого близко. Тянуло свои руки к чужим, и разрешало сердцу отдыхать.       Метавин неожиданно осознал, что граница между ними стала стираться, и он смертельно боялся того, что будет за ней. Потому что за ней был целый мир. Мир человека, в котором каждый из них боялся утонуть.