На грани опасной связи

      Принимать решения. Сын. Брат. Друг. Жених. Любовник. Молодой господин. Приемник. Столько ролей, и не одного собственного текста и слова. Что делать, если все решили за тебя?       В доме семьи Опат-иэнткачон было шумно. Играл тихий джаз, гости мирно переговаривались. Изредка слышался смех Месы, из рук которой уже во второй раз забирали бокал с шампанским.       Он стоял у дверей на террасу. Молчаливый, задумчивый. Он не смотрел в глаза присутствующим в зале, не говорил ни с кем, лишь меланхолично поглядывал в сторону ночного Бангкока. Казалось, мужчина хотел сбежать, раствориться в пустотах зала, стать частицей бескрайнего неба, только бы сбежать отсюда.       Вин не в первый раз видел его в стенах своего дома, не раз встречался с ним взглядом, наизусть заучил его запах и движение плеч. Но стоило только краем глаза увидеть чужой силуэт, грузный шепот с чужим именем, как в горле запершило, а под кожей закипела кровь.       Но все это было так нелепо и так крайне мало. Метавин долго (чертовски долго!) его ждал. На секунду ему показалось, что в ритме джаза закружились голова и плечи, а на деле он, казалось, уже был окончательно пьян. Хотелось кричать, бежать, смеяться. Разрывать это скучное сборище толстосумов живыми плясками. И он впервые за долгое время искренне, по-настоящему улыбнулся.       Юноша хотел, чтобы Вачиравит его увидел, именно в этот момент, в это мгновение, когда он откровенно, не утаивая чувств, был ему рад. Может сегодня, он не оскорбится чужой улыбкой.       Но чужой взгляд был далеко не здесь, и мысли плели свои паутины. Вин видел это в чужой осанке, в мрачной пустоте глаз, в поведении пальцев, сжимавших злополучный бокал. Он, казалось, был в другом месте или скорее хотел сбежать.       Метавин знал, чувствовал, что мужчина пришел не по своей воле. Из чувства долга или коммерческого такта. Искал новые связи? От мыслей стало горько.       И он двинулся ему навстречу, пока мать не заметила его исчезновения, пока отец не остановил его. Пока глава клана не ушел. Вин вновь был одним из тех прохожих, что шли мимо мира мужчины, но хотелось другого. Желание, чтобы тебя заметили, было настолько огромным, что еще немного и Метавин подпрыгнул бы от возбуждения. Он только надеялся, что Вачиравит заметит себя у него под кожей.       Пусть будет недоволен. Но, может, хотя бы сегодня, увидит насколько важен?       — Останьтесь, — голос прозвучал до глупого громко, резко. — Останьтесь. Хотя бы на вечер.       Глава клана посмотрел на юношу, и впервые за последний час его взгляд остановился на ком-то дольше двух секунд.       — Я здесь для потехи самолюбия вашего отца и чтобы развеять страхи общества, — мужчина отпил из бокала игристого вина и недовольно скривился. А Вину хотелось, чтобы он пришел по своей воле.       На какое-то мгновение юноше показалось, что глава клана вновь стал похож на того мужчину, что встретил пару месяцев назад. Холодный, саркастичный, едкий. Его осанка вновь стала острой и непоколебимой, взгляд резал ледяным металлом. Но длилось это секунды.       — Вас давно не было видно.       — Не в первый раз, — он улыбнулся, вводя в легкое замешательство Метавина. — Скорее я удивлюсь, если вы исчезнете.       — И все же. Вы ведь хотели подумать, — говорить об этом было странно. К тому же самому начинать разговор. Юноша подошел к перилам и посмотрел в темнеющее небо. Он на секунду зажмурился, боясь чужого ответа. Боясь дышать. А есть ли смысл теперь в его ответе?       — Верно. Иногда для того, чтобы хорошо видеть, необходимо именно отойти, а не приблизиться…       — И что же? — он как обычно был нетерпелив, заставляя Вачиравита улыбаться. — Не оттягивайте неизбежное. Вы ведь знаете, почему сегодня здесь?       — Да, вы делаете предложение госпоже Мифук, — Вачиравит посмотрел прямо в глаза юноше. — Поздравляю.       Метавин посмотрел на мужчину открыто, с надеждой, но договорить не сумел.       — И вам не?.. Вы просили меня как-то: не заставлять вас сожалеть о несбывшемся, — он встал полубоком к мужчине. Неужели они говорят, наконец, откровенно? — Так прошу вас сейчас: дайте мне такой шанс — уйти не жалея.       — Скажите, что происходит между нами? Мы не друзья, не коллеги. У нас не получается ими быть. Может тогда останемся врагами?       — Зачем? — голос Вина не дрогнул. Но произносить этого он не хотел. — Вы хотите враждовать со мной?       Вачиравит молчал. Хотел ли он отвечать? Но молчание затянулось, а продолжительный неморгающий взгляд требовал слов.       — Нет.       Рука потянулась к щеке Вина, но вовремя остановилась, не нарушая чужого спокойствия. Юноша отвернулся. Как говорить с человеком, который не ждет никаких слов?       — Знаете, что самое странное?       — Что же?       — Мне с вами хорошо, — Метавин грустно улыбнулся. И он готов был поспорить, что Вачиравит с трудом удержался от комментария. — Мне с вами всегда хорошо. Даже когда плохо.       Вачиравит кивнул. Он достал сигарету и прикурил. Впервые за вечер. Долго не отвечал и не предлагал сигарету юноше. Это была самая долгая минута.       Пепел упал на перила.       — Я вас не остановлю, — наконец проговорил Вачиравит. — Я здесь не для этого.       — Вы снова играете со мной, — по-детски возмутился Вин и тут же сам нахмурился.       — Когда-то у меня было такое желание, но сейчас я хочу искренности.       — Откуда столько благородства? — попытался отшутиться юноша.       Вачиравит молчал. Он затушил сигарету и повернулся к Вину. Оперся о парапет и медленно заговорил, прикрыв глаза.       — Есть одна история о том, как один человек спасает другого из огромной, глубокой лужи. Спасает с риском для жизни, — он на секунду улыбается. Кривовато, колко, язвительно. — И вот они лежат у края этой глубокой лужи, тяжело дышат. Наконец спасенный спрашивает: «Зачем?». А спаситель удивляется: «Как зачем? Я тебя спас!» «Дурак! Я там живу! Я там живу…»       Вачиравит замолчал и посмотрел, наконец, на юношу. Пальцы скользнули по чужому рукаву, но этого было достаточно, чтобы искренность застучала где-то в горле.       — Я сделал что-то подобное. Потому что вы закрываете глаза на то, в какой глубокой яме сидите. Но не осуждаю вас. У всех свои недостатки. Я оставил вашу семью, надеясь, что больше не потревожу.       — Но?..       — Но мне тоже хорошо с вами.       Сердце на секунду остановилось. Могли Вин хотя бы надеяться на подобные слова? Сердце остановилось в горле. И смотреть в чужие глаза стало сложно. Он был и счастлив, и разочарован. Почему сейчас? Почему так поздно?       — Сейчас не думайте об этом, как бы сложно не было. Вас ждут.       Метавин больше не слушал его. Он шагнул к мужчине и посмотрел в его темно-карие глаза. Они были одного роста, одной комплекции. Сейчас они даже дышали одним воздухом. Такое простое признание, а ждать пришлось так долго.       Вачиравит не двигался, не провоцировал, не играл. Даже ядом не плевал, чтобы оттолкнуть. Они и без того почти касались друг друга грудью. Пальцы скользнули по краю чужих карманов. Юноша почти задохнулся, но опустил голову на чужое плечо.       Тепло. Запах.       Как бы близко они не стояли, этого всегда будет недостаточно.       — Не исчезайте, — прошептал Вин. — Оставайтесь в тени, не знаю, играйте роль телохранителя, но не исчезайте. Без вас здесь будет пусто.       Вачиравит в последний раз улыбнулся.       — Какой вы, однако, смешной…       И Метавин сделал шаг от него. Принял решение. Выбрал исход.       Вин смотрел на Брайта, стоящего там, на балконе. Он вглядывался в глаза юноши и улыбался. Но подтолкнув к другой, соврав, даже на расстоянии он оставался дороже тех, кто находился рядом. В тот миг юноша посмотрел в глаза мужчины. В них было столько печали и тоски. «Спаси!», — кричали они.       Глаза кричали, а он стоял и улыбался.       — Лаван, — он подошел к девушке и попросил всеобщего внимания. Его не отговаривали. Он и сам знал, что так будет. Но это было не его решение. Это никогда не было его решением. — Ты будешь моей женой?       Пока он бережно удерживал ее руку, надевал кольцо на палец, нелепо, натянуто улыбался, смотрел ей в глаза и изображал на камеру счастье, в голове робкий, но убедительный голос шептал: « Не мое…»       Он телесно ощутил всю суть слов Вачиравита о его лживой улыбке.       Глаза скользнули по террасе. Тот, кого просили остаться, исчез, не оставляя следов.       На следующий день Метавин отправил помощника отца снять для него квартиру. Ему хотелось, чтобы где-нибудь оставалось место, где он сможет быть один. Друзья зазывали выпить в баре, отметить помолвку. Но не хотелось видеть ни Даравана, ни Лаван.       Он не знал, что говорить им, и как смотреть в глаза. Как изображать любящего жениха и верного друга, когда хочется убежать от обоих. Вин понимал, что ничего не сможет изменить. Но и себя менять он не хотел. Однажды у него это не получилось.       Потому он решил искать помощи там, где всегда ее находил. Он ушел с головой в работу. Не замечая даже того, что люди Вачиравита постоянно за ним следили. Он знал, что в их наушниках звучал голос, который хотелось забыть. Что глава не видит его, но знает о каждом его шаге. И временами, он с тяжестью опускал голову на стол, чтобы не думать о том, чем тот сейчас занят.       Это неправильно.       Это неправильно?       Неправильно!       Убеждал себя. Пытался. Не получалось. Поднимал голову и вновь продолжал работу.       Изредка приходила госпожа Намир и мать Лаван, обсуждали с ним вопросы свадьбы. Конечно они не думали о дате. Это единственное, что попросил Метавин у отца. Дать возможность выбрать самому. И тот позволил, понимая, вероятно, что если надавить сильнее, сын просто сбежит.       А Вину хотелось напиться. Он неожиданно понял, что не знает, чем хочет заниматься. Вопрос с Тайским Робин Гудом забылся сам собой. Он получал на почту письма от наемника, некий отчет, который тот отсылал, хоть Вин никогда и не нанимал его. Видимо просто напоминал о себе.       Но он так устал играть хорошего мальчика.       Однажды вечером, находясь в съемной квартире, стараясь потушить в музыке мысли, в дверь постучали. Он был готов ко всему. Но когда увидел на пороге Лаван удивился.       Девушка улыбалась. Красивая, счастливая. Ему хотелось бы, чтобы это было правдой. Но понимал, что где-то внутри каждый из них играет роли.       — Привет.       Она не спешила входить, не напрашивалась, но не пустить Метавин не мог.       Она вошла в его мир, стягивая с себя плащ, позволяя по-хозяйски расположиться на чужом диване. И ему стало странно и мерзко от того, что когда-то он сравнивал ее в Вачиравитом. Разные. Абсолютно.       — Я не знала, что ты переехал.       — Никто не знал.       — Готовишься к самостоятельной жизни?       — Зачем ты здесь?       Девушка молчала. Ей хотелось многое спросить. Иногда желание быть к нему ближе пересиливало все остальные, но она вновь просто улыбнулась. Она сжала сумочку руками и отставила ее. Юноша сел рядом, надеясь понять будущую супругу.       — Все хорошо?       Он видел, как слезы накатывались на ее глаза, но не мог этого исправить. Потому что сам был, вероятнее всего, причиной.       — Лаван?..       Губы, липкие от дорого блеска, искусанные от нервов, коснулись его поцелуем. Она посмотрела в его глаза, ища надежду и ответы, но он молчал. Что нужно было говорить? Посчитав это за согласие, она потянулась вновь.       Целовать ее было чем-то незнакомым. Странным, мокрым, неправильным. Но нужным сейчас для них обоих. Она плакала и улыбалась, смеялась, сжимала его в своих объятиях, дрожала. Но и Вин не мог ее обманывать.       — Стой, нет!       Метавин вскочил со своего места и подошел к окну. Вечерний Бангкок не радовал своими огнями. В голове была каша.       — Лаван, я не знаю, откуда ты узнала об этом месте, но это не то…       — А он уже был здесь? — она дерзила. Конечно, она была обижена. Она ведь слышала и видела все. Девушка чувствовала, что все не просто так. — Ты уже спал с ним?       Он нахмурился. Не этого он ожидал.       — Зачем ты зде?..       — А кто кого из вас?..       — Хватит! — он сорвался и закричал. Впервые за все эти долгие годы дружбы.       — Что хватит? — она вскочила с места, уже не контролируя ни эмоции, ни голос, срывающийся на крики, ни слезы. — Ты сделал мне предложение! Я твоя будущая жена. Да я ждала этого дня долгие годы! Но ты даже не смотришь на меня. Не звонишь, не ищешь встреч. Ты только прячешься! Я не хочу, чтобы мной играли!       — Я этого не хотел! Ты моя подруга, и не хочу делать тебе больно. Но и оскорблять себя не позволю…       — Тогда почему позволяешь оскорблять меня? — она грустно нахмурилась. — Скажи сколько раз с того дня, как ты сделал мне предложение, вы трахались?       — О, Будда! Лаван! — он не понимал, почему должен оправдываться. — Я не сплю с ним!       — Но хотел бы!       Он не знал, что делать. Кричать не хотелось. И без того было тошно. А она плакала, потому что тоже не могла больше его ждать. Она никогда не просила ее любить, не просила ухаживать, готовая сама броситься и помочь, если вдруг потребуется. И сейчас, девушка стояла перед ним разбитая им же.       — Я не хочу, будучи твоей женой, узнать из газет и сводок, что ты спишь с мужчинами. Не хочу, чтобы на меня смотрели с насмешкой! Не хочу уговаривать! Не хочу страдать! Не хочу разочаровать мать, себя,. — она плакала. Горько, больно. Нет, не давила на жалость. Просто хотела, чтобы ее поняли. И Вин понимал.       Он прижал ее к себе, пряча слезы в своей рубашке. Давясь собственными эмоциями. Что ей делать, если он сам в себе запутался?       — Я не хочу заставлять тебя, — шептала она ему на ухо.       — Но тебе больно.       — Кому-то все равно будет больно, — она оторвалась на секунду от его плеча. — Я не смогу отказаться от свадьбы. Просто давай доверять друг другу, — она криво улыбнулась. — И не обманывать. Я не прошу меня любить, просто…       Он вновь притянул ее к себе.       — Хорошо, я обещаю.       — Не предавай.       И он молча с ней согласился. Должен был, но не хотел.       Девушка осталась у него на ночь, укутанная в свои проблемы и мысли. А Вин, оставив ей лишь две строчки на тумбе, тихо вышел из дома.       Он должен был сделать это сейчас, потому что потом, пожалеет, что даже не попробовал.       Такси приехало быстро, и нужный дом оказался перед глазами. Решать за себя, за другого — сейчас было все равно.       — Господин Метавин, — один из членов клана Астро встретил юношу на входе. — Босс сейчас…       — Да, я знаю, — ответ прозвучал резко, не ожидая ответа. И не обращая внимания, он пробежал по внутреннему двору, ворвался в дом, создавая так много шума, словно хотел, чтобы его услышали. Знали, что он здесь. Он поднимался на второй этаж, не замечая лестниц и стен, он просто обязан был быть здесь. И пусть только попробуют выгнать.       Когда стук в дверь отозвался болью в костяшках, Вин даже подумал, что обезумел, что ошибся, перепил. А он пил сегодня? Но когда ему открыли, чужой взгляд, на мгновение растерянный, а после понимающий, как будто добавил уверенности.       На мужчине были лишь домашние брюки, волосы растрепались после мытья, но глаза блестели, словно увидели фейерверк. Вин, вероятно, впервые видел его таким. Незащищенным, откровенным, без маски, через которую пробиться не удавалось возможности. От которой избавиться до конца так и не получилось. Однако думать сил больше не было. Он был здесь для другого.       — Вин?.. Господин Метавин? — голос с удивленного сменился на стальной, и маска вновь повисла на уставшем лице. А юноше плевать было на это его поле защищенности, сегодня он наступил себе на горло, сегодня он позволил себя поймать. Да черта с два! Он сам пришел. — Что случилось? — чужая рука потянулась к пистолету, что лежал на тумбе у двери спальни.       — Случилось, — не отвечая собственно на вопрос, проговорил Метавин.       И он наконец позволил себе сделать шаг, удариться в чужие сжатые губы поцелуем и запутаться пальцами в непослушных волосах. Как давно он мечтал об этом? Как о глотке воздуха, как о попытке вынырнуть из глубины самых темных вод! Сколько недель прошло с их последнего поцелуя? Казалось, он не дышал все это время.       Чудилось, словно мир стал кривым, потому что ноги подкашивались, отказываясь держать, а причина тяжелого и горячего тела не помогала, а лишь неуместно откладывало оружие.       — Вин, — и имя свое прозвучало до одури слишком осязаемо и неправильно, потому что руки чужие как будто отталкивали, стараясь привести в чувства. — Что вы делаете?       А что он делал? Он неконтролируемо разрешил себе все, соглашаясь на любой уговор, на любое предложение, даже на самый дикий контракт. Потому что его до боли в затылке раздражала чужая персона и до коликов в животе выбешивала самоуверенность. Его бесило и ядовито топило собственное молчание и неумение привлечь внимание того, кого застрелить хотелось на месте. Раз и навсегда. Кто пришел в его дом и своим самомнением разрушил стены. В жизни Метавина все летело к чертям, стоило главе криминального мира лишь косвенно погладить его взглядом. И, о Будда, он добудет этот взгляд вновь!       — Скажите, — собственный голос сорвался не вовремя. Он предполагал это сделать не сейчас и не здесь, точно не у двери. Да, черт с ней! Пусть у двери, да хоть на тумбе. Он бы разворотил всю мебель в доме Вачиравита, но под касания рук, что терзали бы кожу, и под чужое дыхание, которое бы безостановочно шептало мерзости на ухо, с которыми бы он, Вин, соглашался не глядя. Пусть он им только позволит. — Скажи, ненависть можно назвать?..       — Можно, — резкий, сухой ответ, как и ожидалось с самого начала. Даже разочаровываться не пришлось.       — Ты… вы. ведь понимаешь о чем?.. — еще хватаясь за реальность, переспросил юноша, словно не он ввалился в чужой дом, в спальню, в объятия. В чужую жизнь.       Но колючий и в тоже время щекочущий взгляд понял все с самого начала, что заканчивать не пришлось. Понял еще тогда, когда открыл дверь, когда напоказ растягивал время, давая собраться с мыслями, позволяя все обдумать и убежать. И Метавину хотелось. Но не свои пальцы, да и свои тоже, уже начали игру с нервами и телесными возможностями, разрешая поддаваться и мухлевать.       — Понимаю, — слово, что отпечаталось под кожей, на коже, сквозь и через нее. Поцелуями, укусами, касаниями, эмоциями и шепотом.       Нет, это не он, не Вин, испортил все деланное монотонное течение не своей жизни, да и своей заодно тоже. А человек напротив, в чьих руках находилось все.       Банда, оружие, наркотики, деньги.       Бангкок.       Метавин.       И его осмелевшая «ненависть».       И пусть завтра он пожалеет обо всем: о том, что пришел, о том, что сознался, о том, что продал себя за один паршивенький взгляд, о том, что придумал уловку для собственного, годами нерушимого правила. О том, что никогда, вероятно, больше не повторится.       А он, Вин, до нелепого будет бегать за этим призрачным и ускользающим чувством собственного спокойствия, которое останется липким касанием на его коже и застрявшим, явно мешающим, отголоском эйфории на не своих губах.       И пусть это будет завтра, пусть случится нескоро. Решение принято. У них есть ночь, у них есть утро, и по возможности несколько часов до полудня. Пока поток опасного мира не разорвал связь, которая и без особого давления убивала, резала и плавила.