Незабудка

      Максим не знал, сколько времени просидел на стуле около палаты, уронив голову на руки. Время то бежало, то растягивалось, будто утратив четкую структуру и единообразие часов. Одни и те же шестьдесят минут то сжимались в секунду, когда он задремывал, то тянулись шестьдесят веков, когда он беспокойно прислушивался к возне в операционной и ходил из стороны в сторону мимо двери, за которой врачи пытались вытащить его отца с того света. Иногда в палату кто-то заходил или выходил, весь в крови. Безликие лица за масками не отвечали на его вопросы, лишь смотрели усталыми глазами и спешили дальше.       Звонил Паша. Стрелка́ еще не нашли, но Жилин, бросивший все свои компрессы, уже руководил следствием. Максим не был в курсе его профессиональных способностей, но судя по словам Паши, Жилин был в той самой ледяной ярости, которую хорошо знали его подчиненные, и это не сулило ничем хорошим покушавшемуся на президента.       - Паш, мне плевать, что они там делают, - Максим устало вздохнул и спокойно продолжил, - но если они не найдут его, когда отца стабилизируют, и я смогу уйти отсюда, я сам его найду, понятно? И когда я это сделаю, я из него всю кровь выжму по капле. Меня никакой закон не остановит. Я сын президента. Так что пусть он там молится, чтобы жилинские его нашли первыми.       - Ты только хуйни не наделай, ладно? – в голосе Паши прорезалась отеческая тревога. – Батя твой сейчас тебя урезонить не может. Он тебя всегда как учил? Работать не только головой, но и мозгом. А ты... Дело молодое, кровь горячая. Мамка твоя тоже один раз не подумала, прежде чем власть свою тут на весь город показывать. По кускам ее собирали. Ты смотри мне, на ее ошибках учись, не на своих. Понятно, что хочется этого мудилу зубами разорвать,но на то ты и человек, а не псина какая-нибудь. Усек?       - Усек, - бросил Макс и сбросил звонок. Он раздраженно фыркнул и сунул руки в карманы. Еще учат ученого.       Услышав шум и голоса в операционной, он резко повернулся.       - Остановка!       - Интубируй! Быстро, быстро!       Над суетой врачей и резкими выкриками надсадно и длинно пищал аппарат. Без пауз. Телефонная трубка вывалилась из ослабевших пальцев, и Максим бросился к двери операционной. У него не было плана, он не знал, чем поможет. Он понимал только одно: там за этой дверью только что остановилось сердце его отца.       Чьи-то руки схватили его поперек туловища, оттаскивая назад.       - Нельзя туда сейчас! Не на...!       Максим развернулся, яростно ударил острым локтем куда-то наугад.       - Ай!– Руки отдернулись, и удерживавший его человек отшатнулся назад. Максим уже собрался вновь брать операционную штурмом, когда услышал «пип-пип-пип». Паузы. Биение сердца.       Он задохнулся от облегчения, почувствовал, что глаза щиплет. Максим рвано задышал, разом ослабнув. Сфокусированный на одной мысли мозг не сразу зарегистрировал присутствие другого человека в пустом коридоре.       Не переставая напряженно прислушиваться к ритмичному пищанию кардиографа, Максим медленно повернулся. И встретился глазами с Кешей.       Берет Инженера отсутствовал, и русые кудри разметались вокруг головы неуправляемым ореолом. Полураспущенный галстук съехал набок. Очки криво сидели на самом кончике носа, вот-вот грозя упасть, а грудь сильно вздымалась за помятой синей рубашкой в клетку. Вид Кеша представлял совершенно дикий. И особенно диким его делала кровь на лице, которую он будто совершенно не замечал.       Максим застыл на месте, не зная, как реагировать.       - Вы чего... Зачем тут... – Он запнулся, - это я вас... так?.. В нос?       Кеша посмотрел на него широко раскрытыми глазами и коснулся пальцами своего носа.       - Х-хуй с ним, - бросил он и вытер покрасневшие пальцы о штаны.       В этот момент Стрельников-младший окончательно убедился, что мир сошел с ума. Дядя Кеша и мат…       - Рома, - голос Кеши надломился, и в нем зазвенели слезы, - Максимка, т-твой папа, он, ну... Там?       Максим ошарашенно кивнул и осторожно приблизился к Кеше.       - Дядь Кеш, вам бы сесть...       - Он умирает, - Кеша медленно прошел мимо Максима к двери операционной. – Он там... Умирает...       Максим осторожно подошел ближе, взял Кешу за худые плечи и отвел на стул. Он ожидал сопротивления, борьбы, но Кеша покорно сел и вцепился в рукав парня.       - Вам нужно нос осмотреть, - Макс постепенно приходил в себя. Он аккуратно повернул Кешину голову к свету. – Нет, сначала отмыть... Дядь Кеш, вы извините, что я вас ударил...       - Я з-заслужил, - Кеша шмыгнул носом и болезненно поморщился. Кровь залила ему ноздри и губы, попадая в рот. Он согнулся, обхватывая голову руками, вцепляясь пальцами в кудри. – Рома... Рома...       Максим достал из кармана платок, вынудил Кешу поднять голову и начал осторожно вытирать кровь с его лица. Кеша отобрал у него платок и резко, совершенно не заботясь о поврежденном носе, вытер кровь с лица. Он повертел окровавленный платок в руках.       - П-постираю его тебе... Потом.       - Дядь Кеш, а вы нас что, вспомнили?.. – Происходящее все больше казалось дурным сном. Выстрел. Скорая. Больничный коридор. Одичавший Инженер. Максим поморгал, прогоняя головокружение. Стены мертвенно-салатового цвета неприятно двигались у него перед глазами. Такой цвет, наверное, был у всплывших из реки трупов и русалок из русского фольклора. Не живой зеленый. И даже огромное уродливое растение с темно-зелеными кожистыми листьями без прожилок, уныло стоящее вот уже которое десятилетие в каменном горшке, не оживляло обстановку.       Кеша положил дрожащую руку на сцепленные пальцы Максима. Сжал несильно. В груди ныло, будто в сердце сидел зазубренный, ржавый наконечник стрелы. С чего начать, как объяснить?..       - Я не х-хотел, я совсем даже не хотел, чтобы вот так, я уехал, я… Я не з-       - Мы тоже не знали, - Максим горестно покачал головой, - не извиняйтесь, дядь Кеш. Этот город, он… Он странный. Он нас всегда будто выталкивал, я всегда это чувствовал, но не обращал внимания. И суеверия эти батины… Тоже на них плевал, а зря.       Кеша, не зная, что делать, сжал платок. Поежился нервно.       - Р-рома, наверное, меня и смотр… и видеть не захочет…       Рома, однако же, имел на сей счет свое собственное мнение. Первое слово, которое он произнес после клинической смерти и второго рождения, было: «Макс». Сразу после того, как к нему пустили сына – «Кеша не узнал?»       Максим устало выдохнул и впустил Кешу. Удержать его за дверью все равно не было никакой надежды.       Увидев его, Рома дернулся так сильно, что едва не вырвал из запястья трубку катетера. Кеша замер, как дикий зверь, загнанный в угол. Он открыл рот и тут же закрыл. Они оба смотрели друг на друга, как будто каждый из них видел чудо – ужасное чудо, от которого невозможно было отвести взгляд.       Рома мучительно откашлялся – горло драло после интубации. Он поднял усталые, воспаленные, затуманенные наркозом глаза и негромко произнес:       - Уходи.       Кеша протянул к нему дрожащую руку.       - Ромоч…       - Уходи! – Резко выкрикнул Рома и снова закашлялся, откинувшись на подушки. Максим тут же бесшумно появился в палате и вытянул Кешу наружу, тихонько уговаривая:       - Потом, дядь Кеш, вы все объясните потом, он устал сейчас, потом поговорите…       Кеша, физически неспособный уйти от Ромы далеко, сел на пол у двери палаты. Напротив него немытое окно отражало черно-бело-серый мартовский пейзаж. Черные скрюченные пальцы деревьев тянулись в безжизненно белое небо. На крышах лежал посеревший снег. Отвратительно. Кеша измотанно прикрыл глаза.       Пришел стажер. Присел рядом с ним на корточки, просил что-нибудь съесть. Кеша взял у него яблоко, съел половину, наблюдая, как Вася знакомится заново с Максимом, с которым уже однажды целовался на заднем дворе НИИ. Вася так ничего и не вспомнил, но судя по всему, у них был шанс начать все заново. В отличие от него и Ромы.       Воспоминания лавиной обрушились на Кешу ровно в тот момент, когда в Рому впервые выстрелили – Кеша возился тогда в лаборатории, и ему попался старый блокнот, куда он записывал формулы, когда еще был простым инженером. От неловкого движения черный блокнот упал и раскрылся на случайной странице. Кеша нагнулся поднять, и его взгляд упал на засушенную, спрессованную между страниц незабудку. Резкая вспышка перед глазами: знакомая улыбка и рука в перчатке, протягивающая ему цветок:       «На память».       Картинки нескончаемым потоком, в хронологическом порядке – электричка, подвал, лотерейный билет, тяжесть тела Ромы в воде, его улыбка, «на связи», первый раз, когда Кеша открыл дверь и увидел на пороге Рому, их совместные просмотры «Слез сентября», первый дурацкий поцелуй, когда они столкнулись очками (после него Кеша целые сутки просидел у телефона, боясь пропустить звонок от Ромы, боясь услышать его, боясь, что звонка и вовсе не будет), знакомство с Максимом, поначалу глядящим подозрительно, как Кеша плакал, когда Рома встал на ноги, как Рома, смеясь, затащил его в зимний лес «сфотографируешь хоть елочку, отец», как началась метель, и они целовались в холодной темноте, цепляясь друг за друга, за единственные источники тепла, Ромины потемневшие глаза и поднятые на лоб очки, запорошенные снегом темные волосы, горячие руки, Рома, Рома…       Кеша вжался в холодную стену плотнее, пытаясь хоть как-то стать к нему ближе. Рома был за этой стенкой. Всего лишь одна стенка и его нежелание видеть отделяли Кешу от собственного сердца. Разве не жестоко лишать человека сердца – вот так?       Максим вздохнул и толкнул дверь палаты. Дурилы, ничего без него не могут. Он сел у постели отца, отвернувшегося к стенке – той самой, за которой был Кеша, - и спросил:       - Давай по чесноку, батя. Ты нахрена его прогнал? Он ведь так и сидит, не уходит.       Молчание. Макс почувствовал раздражение, но тут же сдержал его. Хоть кто-то в семье должен быть с мозгами.       - Пап, - он дотронулся до плеча отца, - ну мне-то хоть скажи. Что ты теряешь? Ты чего его прогнал? Обиделся? Не любишь больше? Приоритеты пересмотрел после клинической смерти? Кстати, еще раз такое устроишь – мало не покажется. Я из-за тебя чуть не поседел.       Роман повернул бледное, как мел, лицо к сыну и искривил губы в болезненном подобии улыбки.       - Прости меня, сынок. Расслабился слишком твой папка-дуралей. Думал, ну все, раз президент, пулю уже не словлю, а оно вон как вышло.       Макс вздохнул.       - Ну, будешь у меня в бронежилете ходить, значит. Даже дома. Сделаем тебе белый с надписью «здорово, отец». – Это вызвало у Ромы смешок. - Ты от темы-то не увиливай, ты не баро Лошало, чтоб так петлять. Давай, колись.       - Ему нельзя ко мне подходить, - Роман покачал головой и облизнул пересохшие губы, - каждый раз, когда он ко мне приближается, срабатывает эта хренова магия, и ему становится плохо. Рвет, голова болит. Я пообещал, что не приближусь к нему, чтобы он не заболел.       - Кому обещал? – Макс недоуменно моргнул.       Роман неопределенно качнул головой.       - Ну… Вообще. Городу?.. Не знаю.       Сын комичным жестом пощупал Роману лоб.       - Нанюхался, что ли, чем? Тут воздух затхлый, наркоз не выветрился? Или тебя от обезбола так штырит? Вон твой Кеша сидит в паре метров от тебя, и нормально ему. Точнее, было бы нормально, если б не тот факт, что ты его прогнал без объяснения причин. Он там не ест, не пьет. Ты тут тем же самым занимаешься. Кончайте балаган, додики.       - Да ты как с отцом разговариваешь! – Попытался нахмуриться Стрельников. Макс только фыркнул.       - Опоздал со своими воспитательными речами лет на десять. Все, я его привожу, и сам ему объясни причину вашего драматичного разрыва. Только давай, побольше пафоса, а то я из-за тебя новую серию «Слез сентября» пропустил.       - Хамло, а не сын, - пробурчал Стрельников, которого слегка успокоило совершенно справедливое замечание, что Кеша находится с ним рядом уже достаточно длительное время, и ему ни разу не стало плохо. Но что если….       Он не успел додумать мысль, потому что бросившийся к его постели Кеша схватил его за руку и сбивчиво заговорил:       - Р-ромочка, ты меня изв-прости меня, ладно? Я совсем не виноват, я очень-очень не виноват! Я так пытался тебя вспомнить, очень сильно пытался, и как я тебя из реки тащил, и как ты меня столкнул, и таксист там еще б-был, я все не т-не так говорю, и как мы в лесу-ну, в лес ходили тогда, но у меня так голова болела, что я заб-не вспомнил, но я сначала пытался, сильно пытался! Ты только прости меня, прости, я буду самым тебе хорошим, и не опаздывать буду, ой, не буду, ну в общем!..       Он задохнулся, использовав весь запас воздуха в легких, и уже открыл рот, чтобы разразиться тирадой, когда Рома приподнялся и, нагнувшись к Кеше, поймал его губы своими.       Кеша пах яблоком, талым весенним снегом и очень сильно – своим собственным, ни на что не похожим, сладким запахом. Губы у него были влажные и прохладные, и Рома целовал его, не отрываясь, пока его собственные губы, сухие и горячие, не сравнялись с Кешиными по температуре. Целовать его после месяцев воздержания было все равно, что почувствовать на своем лице южное солнце после полярной ночи. Или найти воду в пустыне. Рома оперся локтем на постель, и схватился другой рукой за тощее плечо в клетчатой рубашке, с готовностью подавшееся ему навстречу. Не отрываясь от Стрельникова, Кеша влез на койку, едва не сверзив с нее их обоих. Рома едва смог отстраниться, уперев ладонь в Кешину вздымающуюся грудь.       - Уходи, дурак, ты что же делаешь? Опять плохо станет…       - Не станет, - Кеша пристроился ближе, утыкаясь головой в шею Ромы, вцепился – не оторвать. – Т-ты чуть не умер, и д-думал, что я тебя не люб-забыл. А я, вот смотри…       Он полез в нагрудный карман и протянул в дрожащей ладони ставший совершенно плоским бледно-голубой цветок с желтой сердцевинкой.       - Помнишь, ты его мне да-подарил?.. – Глупо спросил он. Рома кивнул, опустился на подушку и пошевелил губами, будто хотел что-то сказать, но силы оставили. Кеша поспешно слез с койки.       - Ой, т-тебе же отдыхать надо, я тут… Я в корид… Я завтра приду, да?       - Нет! – Рома сжал тонкое запястье как последнее спасение от одинокого безумия и кошмаров. – Нет, тут вторая койка есть, останься тут. Останься со мной…       Кеша кивнул и сел обратно возле Ромы, держа в ладонях цветок. Он окинул взглядом палату: уже темнело, и очертания раковины в углу едва различались. За дверью кто-то быстро прошел, и все стихло. Вдалеке, будто в другом мире, раздавались голоса, слов было не разобрать. Палату окутала тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Ромы, который задремал, держа руку на колене Кеши.       Лукашин старался не показывать этого, чтобы не расстраивать Рому почем зря, но внезапная амнезия напугала его так сильно, что он боялся даже отойти от палаты, боялся лечь спать, хотя спать хотелось невыносимо – а если что-то произойдет за то время, что он не смотрит на Рому? Он бессильно склонил голову, давно не мытые кудри упали ему на лицо. Как же хочется спать…       Задремав, он невольно сжал кулак, и цветок в нем раскрошился в голубую пыль. Кеша вскинулся, задышал часто: цветок был его единственной защитой от ужасающего слепого забвения. Он задрожал, и тут же почувствовал, как теплая рука успокаивающе гладит его колено.       - Другой тебе подарю, - сонно пробормотал Рома, не открывая глаз. – Кеш, иди спать.       Угукнув, Кеша опустился на колени у койки и принялся рассматривать Рому в полутьме, затаив дыхание. Коснулся дрожащих ресниц, убрал упавшую на лоб прядь темных волос, и смотрел, смотрел. Запоминал.       Рома провел в больнице два месяца, а едва выйдя, помчался на работу – разгребать, что там наворотили без него. Неудавшимся убийцей президента оказался совершенно незнакомый человек, который, плюясь, орал вяжущим его милиционерам, что мир спасет только диктатура, а демократия, которую развел Стрельников, ввергнет страну в хаос. Максим любезно предложил без разговоров поставить любителя диктатуры к стенке, а не разводить демократию с судом, и красноречиво передернул затвор пистолета. Жилин насилу остановил его.       Впрочем, до всего этого Кеше и Роме не было никакого дела. Они оба были очень заняты – днем на работе, а вечерами Кеша вел дневник, где описывал все события своей жизни, все, что мог вспомнить, с самого детства. Ужас снова забыть что-то важное не по своей вине преследовал его даже ночью, где во снах незнакомые безликие люди требовали: «вспомни меня!», и Кеша просыпался в слезах. Страх не могли прогнать даже руки и губы дремлющего рядом Ромы, и Кеша бежал к столу, включал настольную лампу и строчил, строчил путаные, скачущие строчки, наползающие друг на друга слова, где каждая красная строка начиналась со слова «Рома», а страницы были пересыпаны подаренными незабудками. Он писал, пока проснувшийся Рома не забирал у него ручку и не уводил обратно в постель, где целовал дрожащие пальцы, губы, взлохмаченные кудри и отвечал на бесконечные вопросы: где мы познакомились? В электричке? Ты впервые подарил мне какие цветы? Незабудки? Куда мы с тобой пошли впервые гулять? К озеру? А помнишь, ты заболел, потому что ходил зимой без шапки – это было?       И только после твердого и уверенного «да» в ответ на каждый вопрос Кеша засыпал, прижав руку к двум круглым шрамам на Роминой груди, будто надеялся залечить их прикосновением.       Несмотря на Кешины страдания, от которых у Ромы разрывалось сердце, ему больше не хотелось ненавидеть город. Странным образом ему казалось, что именно магия города вернула к жизни совершенный труп, которым Стрельникова привезли в реанимацию. Город будто откатил назад механизм отторжения и принял Рому как своего. Рома решил отплатить ему тем же и, недолго думая, сделал своей личной столицей. Переезжать в Москву он совершенно раздумал. Этот город был теперь его – и Кешин. Странный, порой пугающий, будто замкнутый сам на себе, город научился принимать чужаков. Туман над болотами рассеялся, и они оказались обычными – не радиоактивными.       - Не бдет больше он так, - как-то раз бросил Игорь, валяясь на подоконнике и качая ногой, наблюдая за красивым летним закатом. Рома, внимательно читавший поданный ему на подпись документ, поднял голову.       - Кто не будет?       - Горд, - Катамаранов зевнул, - не бдет больше приезжих так.       - Отторгать? – Подозрительно спросил Рома, слегка повернув голову. Катамаранов указал на него пальцем.       - Да, это. Не бдет. Он не хтел. Случайно он.       - А он что, и думать умеет? – Осторожно уточнил Рома. Еще полгода назад ему и в голову бы не пришло, что он будет вести разговор подобного толка с Игорем Катамарановым. Тот фыркнул.       - Каэш, умеет! Еще больше, чем мы с тобой. Ты ему не нрвился, пока бндитом был. Щас нормально.       - Да я и сам себе не очень тогда нравился, - пробормотал Рома, возвращаясь к документу.       За дверью послышались торопливые шаги. Рома улыбнулся и поставил подпись. Рабочий день закончился, солнце садилось. Им с Кешей пора было домой.