Незабудка

      Всю предновогоднюю неделю новоиспеченному директору НИИ, Иннокентию Николаевичу Лукашину, было не до рефлексии. Приказы и сметы, подтверждающие увеличенное (невиданное доселе) финансирование прямиком из президентского гранта, были отданы на подпись уже через день после визита к президенту. Лешка, который молча снес Кешино неожиданное назначение директором, тут не стерпел:       - Кеш, ты там... Ты что там делал у президента, что грант, который Виктор Сергеевич не мог десятилетиями выбить, получил за день?       - А?! – Кеша с диким взглядом вынырнул из сметы, которую нужно было утвердить к завтрашнему дню. Грант Роман Константинович выделил такой, что уже и сам Кеша решил: не иначе президент сбесился. Их бы хватило, чтобы построить филиал НИИ в Москве.       «Надо ему как-то... Намекнуть как-то, что если он так будет деньги разбира... Разда... Разбазировать, то... Ну, нельзя так, короче».       - Ничего я там не делал, - Кеша пожал плечами, вспоминая их странный диалог. Что-то подсказывало ему, что темы их разговора не нужно упоминать даже лучшему другу Лешке, даже всепонимающему Жилину. Кеша ревниво припрятал воспоминания о грустных глазах, которые смотрели на него так ласково, глубоко в своем сердце. Сейчас он замялся и снова уткнулся в смету.       - Ты поосторожнее с ним, - Лешка покачал головой, - он совсем недавно бандитом был. Да, поди, им же и остался. Прирежет, и концов...       - Лешка! – закричал Кеша, вскакивая и с грохотом ударяя ладонью по столешнице. – Ты, если... Если время есть тут точи лясыть... Л-лясы точить, лучше бы мне с этим... Сметой помог! Чего ты тут со своим этим яблоком ходишь! Работать мне тут... – он запнулся, сам не понимая причин своего эмоционального взрыва.       Лешка нахмурился.       - Ну, как знаешь, - и скрылся за дверью, выбросив огрызок от яблока в урну у двери.       Кеша бессильно опустился на стул. И что на него нашло?.. Лешку опять обидел...       Он закрыл лицо руками – точно таким же жестом, как Рома сразу после его ухода. Воспоминания о двух их встречах царапали его, как галька, не обработанная и не сглаженная морем, царапает руку. Все события в его жизни всегда имели причину и следствие, и даже если случалось что-то непонятное, Инженер всегда находил им объяснения.       «Ну это Игорь, он вообще бешеный».       «А, это Жилин, он точно такой же бешеный».       «Ну вы чего мне не сказали, что дверь открыта?»       «Виктору Сергеевичу просто вожжа под... попала».       И только воспоминания об этом странном красивом мужчине, ворвавшемся в его квартиру, которого Кеша до этого видел только в новостях, царапали какой-то шероховатостью, неправильностью.       «Ну конечно», - попытался объяснить это Кеша, - «кто же ожидает, что он... Ну, ко мне домой прямо вот так президентник придет. И вел себя так странно... Будто меня знал. И где я живу, знал».       Кеша потер лоб. Свет мигающей желтой лампочки резал ему глаза, ее жужжание раздражало. Весь стол был завален бумагами – большая часть от Виктора Сергеевича, но попадались среди них и «его» бумаги – срочные, важные. В голове хаос, на столе беспорядок...       А все из-за президентника этого.       Кеше не давало покоя в нем все – его непроницаемое лицо, губы, иногда кривившиеся, будто в приступе боли, глубокий, с хрипотцой, голос. Его немо молящие глаза, когда он снял очки в своем кабинете, странные вопросы... Этот человек будто чего-то от него хотел, просил у него чего-то, что Кеша никак не мог ему дать. Да, пожалуй, больше всего Кешу смущало именно это. Невысказанная просьба повисла между ними в воздухе, связывая их воедино, как бы далеко друг от друга они ни находились.       Ну и что это за мысли такие... крысиные? Не с ними же он к Роману Константиновичу пойдет! «Мне кажется, вы от меня хотите чего-то, а я не могу никак понять, чего, так вы скажите мне, и я вам...»       Кеша не додумал мысль, залившись краской. Настолько крысиных мыслей у него никогда в жизни не было! Даже когда он крысу искал…       Он резко помотал головой и бессмысленно уткнулся в смету. Что нужно НИИ? Раньше он никогда не задавался этим вопросом. Это было дело Виктора Сергеевича: готовиться к встречам с важными людьми, организовывать все необходимое для демонстрации работы института (однажды Виктор Сергеевич сам полез в подвал за Катамарановым, который был нужен для испытаний, но испугался шляпы проверяющего). Кеша улыбнулся воспоминанию. Проверяющий тогда неодобрительно покачал головой, но в отчете отметил “исключительное усердие и преданность делу” директора.       Кешу все это мало интересовало. Он был счастлив, проводя эксперименты, тестируя химикаты, воркуя с крысами. Крысы были практически единственными и самыми благодарными его слушателями с самой гибели родителей.       Единственными ли?..       Всегда ли так было?.. Он же помнит, что...       Кеша охнул, схватился за голову. В висок будто вогнали раскаленную иглу, которая прошла насквозь прямо через мягкий и чувствительный мозг. Он тоненько взвыл от нестерпимой боли, склоняя голову над столом и зажмурив глаза. Руки сжимали виски с иррациональной верой организма, что боль можно удержать и остановить от распространения.       Захотелось стошнить. Кеше показалось, что если его сейчас вырвет, то с содержимым желудка выйдет и эта ненормальная боль. Пошатываясь, он добрался до мусорного ведра, упал на колени, и его тело вывернуло наизнанку без какого-либо участия его обладателя. Кеша только успел нагнуться, чтобы не запачкать халат. Ему показалось, что блевотная жидкость в мусорке - это он сам, самое важное в его жизни, что он это неотвратимо теряет, упускает, и больше никогда не вернет. Но организм исторгал это важное из себя с нечеловеческой ненавистью, сотрясая тело в судорогах. Значит, так ли нужно это было? Да и кто думает так о, прости господи, блевотине? Совсем крыша съезжает, Иннокентий Николаевич...       Наконец, пытка закончилась. Кеша оперся рукой об пол и утер рот, тяжело дыша. Отвалившись от зловонной мусорки, он прислонился спиной к холодной бетонной стене кабинета. Перед глазами в черной пелене плясали белые и цветные мушки. Он еще чувствовал призрак так неожиданно настигшей его острой боли, но сейчас это было скорее притупленная память о ней и предчувствие нового приступа, который так и не пришел.       “Хм, наверное, отравился. Вот так и запишем - перво-наперво нам нужен нормальный поставщик продуктов, а то я всех стаж… сотрудников растеряю, и сам на кладбище окажусь”.       Больше он не пытался вспоминать ничего сверх положенного. Даже о президенте стало неприятно думать - сразу возникало смутное ощущение невыносимой раскаленной иглы в мозгу…       Пришел и прошел Новый год. Кеша встретил его один. Прошло хорошо, если не считать маленького инцидента сразу под бой курантов: Кеше опять, как тогда в НИИ, показалось, что рядом с ним должен кто-то быть… И головная боль опять не заставила себя ждать, вынуждая его взвыть. Как только Инженер отвлекся от надоедливой полуоформленной мысли об отсутствии чьего-то присутствия, боль отпустила, и ему снова стало веселее.       Утром 1 января Кеша увидел в белках своих глаз лопнувшие капилляры. Списал их на то, что поздно лег спать, перетрудился в предновогодние дни, да и с шампанским чего-то перебрал…       В выходные он старался не оставаться наедине с собственными мыслями, так как его мантра "все в порядке" начала приобретать какие-то истерические нотки. Он смотрел телевизор, включал радио, убирался, гулял, сходил в гости к Жилину и Катамаранову, с удивлением отметив, что в их жизни с приходом министерских должностей мало что изменилось, только штаны на Игоре были теперь целые. Игорь смотрел как-то странно, исподлобья, будто проверяя, тот ли самый Кеша к ним пришел, но после ощутимого тычка в бок от министра милиции повел себя, как и обычно.       Выход на работу стал практически облегчением. Кеша успешно закончил смету, распределив почти все нужные средства. Что делать с излишком, он собирался спросить у президента, подослав к нему своего заместителя Лёшку. Сам он находиться рядом со Стрельниковым уже не хотел…       Однако все его планы посыпались прахом, когда на очередное собрание кабинета министров пригласили и его, собственной персоной. О том, чтобы посылать туда Лёшку, не было и речи. Предлогом не идти могла послужить разве что смерть, поэтому Инженер обречённо закинулся метамизолом натрия, взял с собой запас и отправился на встречу.       Вид Стрельникова его откровенно напугал. Если до нового года Роман Константинович выглядел как просто слегка уставший человек, то сейчас, смертельно бледный, он выглядел, как живой труп. Живой труп с идеальной прической и в красивом дорогом костюме (куда лучше, чем его бесформенное бандитское пальто, подумал Кеша и тут же, зашипев, схватился за висок).       Собрание прошло в отчетах "представителей различных сфер", как сказала бы покойная Наумовна, и распоряжениях президента о том, как можно эффективно улучшить деятельность этих сфер. Кеша заслушался, несмотря на тупую ноющую боль в висках и противный высокий писк в ушах. Стрельников задавал четкие вопросы по делу, рекомендации давал не с высокомерным видом человека, который "уж сейчас вас, салаг, научит", а с полувопросительной интонацией, которая оставляла возможность оспорить его предложения. Однако, судя по напряжённому пыхтению и скрипу ручек о бумагу, оспаривать никто ничего не хотел.       - Теперь о науке, - Роман Константинович побарабанил пальцами по столу и взглянул на Кешу. Тот отчаянно тер себе пылающий лоб холодными пальцами. - Иннокентий Николаевич, с Вами все в порядке?       - Д-да, а… Эээ… В совер… В порядке я, да!       - Хорошо, у Вас есть вопросы по смете? С копией я уже ознакомился, возражений по ней не имею, Вам виднее. - Стрельников говорил бесцветным, безжизненным тоном, перебирая бумаги.       - Я, да, был вопрос… он б-б-был точно, сейчас найду, - черт, плохо. Боль усиливалась.       - Кеш, пшли. Извните, мы щас, - Катамаранов, как наиболее непосредственный министр, встал из-за стола и взял Кешу под локоть. Кеша слабо кивнул, уже ничего не соображая.       Едва Игорь вывел его в коридор, Кеша упал на трясущиеся колени, и его вырвало с кровью. Прямо на ковровую дорожку на полу. Голова кружилась так, что он не соображал, где находится. Кеша цеплялся за пол дрожащими руками, ему казалось, что и пол, на котором он стоит в коленно-локтевой, вот-вот выскользнет из-под него. Все тело налилось болью и слабостью, ему было страшно. Впервые в жизни Кеша всерьез решил, что умирает.       Спустя какое-то время он заметил, что его уже не тошнит. Тело сводило судорогами, но желудку было уже нечего из себя исторгнуть. Он отключился.       Если бы не Жилин, пригрозивший журналистам и всем присутствующим пятнашечкой за разглашение конфиденциальной информации, в газетах уже на следующее утро появились бы заметки о том, как президент Стрельников, бросив все, выскочил вслед за Катамарановым и Лукашиным в коридор, некоторое время молча смотрел на непонятный приступ последнего, после чего подхватил его на руки и, не давая никому даже притронуться, снёс вниз, к своей машине.       На скорую не было времени. Рома сжимал руль изо всех сил, изредка бросая взгляды на легко и поверхностно дышащего Кешу на заднем сиденье Мерседеса. Бандитская чуйка практически кричала ему, что странная болезнь Кеши - это тоже деяние города. Непонятно было только одно - почему он так жесток к своему собственному ребенку? За что?       Оставался только один вывод - город ненавидел его, Рому, настолько, что готов был убить Кешу, милого, беззащитного, практически безобидного Кешу, чтобы только вытравить из него память о неугодном человеке.       Нужно было что-то делать. Гвидон тоже отказался помогать, разведя руками. В его опыте такого ещё не было. Он посоветовал обратиться к Игорю, так как Игорь "нечто куда древнее, чем…", но, узнав, что и Игорь не знал, что делать, печально покачал головой.       Плевать. Нужно довезти его до скорой, сдать врачам. К черту все эти танцы с бубнами вокруг невидимых богов, Рома никогда в эту дичь не верил, нечего было и начинать.       "Пусть даже он не вспомнит меня, только бы был жив и здоров, я больше не рыпнусь, не подойду к нему, если ты, сука, не хочешь, но пусть останется жив и здоров".       Дальше был вихрь из приёмного покоя, прибежавшего на шум главврача, мгновенно организованная отдельная палата и МРТ.       Стоя у кабинета МРТ, пока Кешу, который еле-еле пришел в себя, осматривали врачи, Роман Стрельников испытывал липкий, ни с чем не сравнимый животный страх. Что, если это рак?.. Что, если Кеша умирает? Что, если он умрет, так и не вспомнив о Роме?       Ни одна мышца не дрогнула на лице президента. Он только слегка сощурился под очками - единственное проявление синдрома навязчивых движений, единственное, что выдавало его нервы, истрепанные долгой жизнью в бандитизме. С Кешей рядом это проходило…       Наконец, врач, высокий, худой и достаточно еще молодой мужчина, вышел в коридор. Стрельников повернулся к нему всем корпусом и молча наклонил голову.       - Никаких новообразований не выявлено, - мягко сообщил ему врач. - Ни доброкачественных, ни злокачественных. Мозговая активность совершенно нормальна. Я бы советовал сдать кровь на общий анализ, сахар, еще кое-что, но в общем и целом… - Он развел руками. - Ничего. Пока не могу ничего сказать о природе приступа.       - Что он сам говорит? На что жалуется? - Рома перевел дух. Боже, спасибо, спасибо...       - Были жалобы на острую, приступообразную головную боль в висках. Также сильную рвоту - дважды.       Рома дрогнул. Врач успокаивающе коснулся его плеча.       - Пока что этого слишком мало, чтобы утверждать хоть что-то определенное, тем более, ставить диагнозы. Но я бы оставил его на недельку в стационаре - для наблюдения динамики болезни.       - Да, конечно. Сколько потребуется.       Кеша, однако, наотрез отказался от госпитализации и поехал домой. “А как же там мой НИИ без меня?! Л-Лешка там и так, пока я в от… В командировке был, наде-наворотил! Нет-нет, я не болен, я совсем вообще в порядке!” Но он согласился на все анализы и периодические осмотры. Его странным образом пугала идея оставаться в больнице. Будто он и правда безнадежно болен. Железному пришлось удовлетвориться этим. Тем более, что из кабинета МРТ Инженер вышел уже практически собой, да и голова у него больше не болела. Стрельникова в коридоре он уже не застал - тот поехал обратно на работу.       Кеша постарался не думать о нем, только позволил проскользнуть мимолетной мысли: “надо бы поблагодарить…”       Зима проходила медленно, мучительно, не желая сдавать позиции, все цеплялась промерзшими пальцами цвета талого снега за отпущенное ей время. Январь с трескучими морозами уступил место февралю с ярким и высоким, обманчиво весенним небом, мерзотными ветрами и хлюпающими лужами. Кеша работал, как и обычно, раздавая указания, разрешая конфликты, улаживая неудобные вопросы с проверками. Впрочем, таковая случилась всего однажды.       В любой затруднительной ситуации Кеша задавал себе вопрос “а как бы поступил Виктор Сергеевич?” Инженер с удивлением обнаружил, что действительно скучает по своему взбалмошному и нервному начальнику, перенимая порой даже его интонации. Впрочем, Виктор Сергеевич хоть и уехал к брату в деревню, все равно скучал по НИИ и приезжал уже дважды - “проверить, как там… тут… без меня делишки, делишки тут без меня как!” Кеша был ему искренне рад, хоть и разволновался страшно, когда Виктор Сергеевич в конце января ввалился в его кабинет весь в снегу, как Дед Мороз, с бутылкой ягодной наливки.       “Делишки” в НИИ оказались неплохи, наливка Гвидона - и того лучше. Виктор Сергеевич дал Кеше немало ценных советов, хоть и обругал его на все корки за излишнюю мягкость к подчиненным. Кеша только беспомощно пожимал плечами. Мягкость и некоторая нерешительность и правда были его ахиллесовой пятой, и прикрикнуть на Лешку или на очаровательно неуклюжую Зину было очень тяжело - ведь ни тот, ни другая ничего не делали ему назло, а кому, как не вечно невезучему Кеше, понять их постоянные неудачи?       “Сядут на шею, Кеша, сядут!” - ярился Вишневский-старший, опрокидывая третью стопку.       Единственный сотрудник, которым остались безоговорочно довольны и Кеша, и Виктор Сергеевич, был стажер. Вася будто в раж вошел. Он работал, как одержимый, и если бы не отец, который утаскивал его домой по вечерам, и ночевал бы на работе. Кеша робко предположил, что стажера надо бы повысить до инженера, а заодно выгнать в отпуск - слишком он отощал. Виктор Сергеевич одобрительно крякнул и попытался было налить по пятой, но Кеша решительно отказался.       - А кстати, - вспомнил бывший начальник НИИ, уже собираясь домой. - К Гвидону недавно президент приезжал… Что-то спрашивал, Гвидон даже не сказал, чего, только грустный какой-то пришел, и...       Кеша замахал руками.       - Н-не знаю! Ничего про него не знаю! И д-д-давайте, Виктор Сергеич, ну… О другом поговорим, ну в самом деле! Не хочу!       Виктор Сергеевич махнул рукой и попрощался. Кеша походил по кабинету, и вдруг вспомнил, что так и не поблагодарил президента за то, что он буквально на руках донес его до больницы. Нужно было как-то это сделать, и забыть о любых контактах с президентом, как о страшном сне. Физические негативные ощущения легко перенеслись на личность Стрельникова, и теперь Кеша с раздражением думал о нем. Но совсем не сказать “спасибо” было как-то невежливо… Лукашин тяжело вздохнул.       “Хотя зачем ему мое спасибо? Бандит и есть бандит. Может, совесть свою успокаивал, когда мне помогал. Сколько на нем крови? Иначе зачем ему так со мной возиться”. Роман Стрельников тем временем ни одного дня не переставал думать о том, что потерял. Он стойко сдерживал свою часть молчаливо заключенной по дороге в больницу сделки с чертом и не приближался к НИИ, не вызывал Кешу, полностью оставив того в покое. Это сработало - Кеша больше не болел, не падал в обмороки и вел себя так же счастливо и беззаботно, как и всегда. Рома смирился. Если ему одному суждено нести боль потери, случившейся так глупо и бессмысленно, то так тому и быть. Могло быть и хуже. Вместо увиденных украдкой улыбок Кеши он мог видеть один только могильный камень. На его месте мог быть Кеша, а его мучений Рома бы не вынес. А раз так, то и не на что жаловаться. До вечера дожил - слава богу. Выходные и вечера были страшнее всего, но Стрельников приучился либо заваливать себя работой, либо закидываться снотворным и спать без сновидений. Без сновидений всегда не получалось. Иногда Рома гнался за худой спиной в синей клетчатой рубашке и не мог догнать. И как бы он ни звал, Кеша не оборачивался и не останавливался, как будто даже ускоряя шаг и пугливо сжимая плечи. Другие ночи были хуже. В другие ночи Кеша все же оборачивался, и у него было лицо Нателлы, перекошенное в жуткой, торжествующей усмешке, которая растягивала ее рот шире всех возможных человеческих пределов. Он (она?) приставлял к своему виску Ромин пистолет и стреляла. Вокруг них раздавался безумный женский хохот, который шел не от Нателлы, а отовсюду, гулко отражающийся от стен, невидимых в непроглядной тьме. Рома падал и пытался отползти подальше, а Кеша с лицом Нателлы, покрытый кровью, с выбитым глазом, наступал на него, разрастаясь, увеличиваясь в размерах. Кровь и гулкий хохот были повсюду. Рома поднимал к глазам свои руки. Они тоже были в темной липкой крови. Он кричал и просыпался, будя сына, который спал в соседней комнате. Максим ничего не спрашивал, приносил успокоительное и иногда ложился с ним рядом.       В особенно плохие ночи Роме удавалось заснуть, только сжимая запястье сына и чувствуя его пульс.       Накануне очередного, ничем не примечательного понедельника была как раз такая ночь. Рома спал в общей сложности около трех часов, и его шатало. Но планы на день были расписаны поминутно, и отменить их не было ни возможности, ни желания - чего ради? Опять смотреть свои малопоучительные кошмары?       Жилину на сегодня был дан отгул, так как он умудрился подцепить грипп и сейчас лежал с компрессом на голове. Игорь насилу удержал своего мента дома, так как, несмотря на общую лень, Жилин воспринимал свою обязанность защищать президента очень серьезно - видимо, чувствовал себя ответственным за жизнь и здоровье Ромы, которого президентом сам и назначил. Ну или не хотел терять свое удобное место серого кардинала - отчего же нет? Одно другому не мешает, а дружба всегда основана на взаимовыгоде.       Рома бы чувствовал себя не в своей тарелке без вечно дышащего в затылок телохранителя, если бы хоть немного ценил свою жизнь. Но у него всегда были Володя и Паша, да и он сам не Кеннеди.       Стрельников зевнул, сам открыл дверь любимого мерседеса и вышел у ресторана, где ему предстояло завтракать в компании временно исполняющего обязанности мэра города. Прежде чем уехать в Москву, президент хотел лично поговорить с человеком, на которого оставлял этот более чем странный город.       Все произошло слишком быстро. Рома повернулся лицом к зданию и вдруг почувствовал два точечных удара в грудь, отбросивших его назад. Он ударился о дверцу машины и тряпичной куклой сполз на асфальт.       “Странно”, - подумал он, - поскользнулся, что ли?”       Он попытался встать, и на вдохе грудь начало жечь. Он зашипел. Жжение усилилось.       Рома с трудом поднял онемевшую руку и поднес груди. На пальцах осталось что-то красное… Светлее, чем в его снах.       Кровь. В него выстрелили.       Странно, но за все его время в ОПГ Рома, которому не раз приходилось и отнимать жизни самому, и терять своих парней, пули ловил только по касательной, никогда не был ранен серьезно, за что его и прозвали когда-то Ромой Железным. За это и за вечно непроницаемое выражение лица. Железный. Пуленепробиваемый. Рома хрипло посмеялся, бессильно уронив перепачканную кровищей руку. Грудь жгло все страшнее. Зрение стало как будто слишком четким и в то же время странным - Рома мог видеть только прямо перед собой и как будто в каком-то пленочном фильтре - красновато-желтом. Объекты и подбегающие к нему люди приобрели резкие очертания, а боковое зрение заволакивало тьмой. Что-то похожее было, когда его однажды пытались задушить в каком-то ангаре. Кто?.. Ната? Нет, кто-то больше. Уже не вспоминалось.       Дыхание замедлялось, хоть испуганный близящейся смертью организм, подстегнувший сам себя адреналином, и толкал отчаянно воздух в опаленные болью лёгкие, не давая раненому сердцу замедлиться. Ноги и руки почему-то замёрзли и онемели. Стало действительно страшно.       "Эх, ты, Кеннеди недобитый".       Как только раздался хлопок выстрела откуда-то сверху, Володя и Паша, быстро сориентировавшись, уволокли с дороги Максима, который одной рукой отбивался от них, а другой держал телефонную трубку, крича туда "вызовите скорую" и не отрывая взгляда от окровавленного тела отца. Они не выпускали его, пока не подъехали скорая и милиция в бронежилетах. Не помня себя от ужаса, Максим влез за носилками в машину скорой. Кто-то натянул на него бронежилет. Максим даже не понял, кто и зачем. Он сидел, тупо сжимая в руках телефон и смаргивая горячие слёзы. Неожиданно для себя он, уже считавшийся весьма матёрым, почувствовал себя маленьким мальчиком, которого родители потеряли в магазине.       Потеряли и не собирались за ним возвращаться. Если потерю матери Максим пережил, сжав зубы - в конце концов, человеком Нателла Наумовна была действительно ужасным, да и помнил он ее, как мать, крайне плохо, то отца, единственную свою семью, Максим потерять просто не мог. Буквально не мог, он не представлял, что с ним будет после этого.       Он отстранился, когда мимо него протиснулся врач и натянул на отца кислородную маску. Это было, наверное, хорошо. Если была нужна кислородная маска, то была и надежда спасти.       - Сердце хреновое, - негромко бросил врач фельдшеру так, чтобы пацан не услышал, - довезем?       -Довезем, довезем, - быстро и как-то фальшиво успокоил фельдшер, бросая красноречивый взгляд в сторону Максима.       - Он же не умрет? - каким-то чужим голосом спросил Стрельников-младший, который услышал только последние слова.       "Пожалуйста, соврите, соврите, только не правду, только не…"       - Постараемся, чтоб не умер, - фельдшер едва не сплюнул на пол. - Вот хули он кому сделал, скажи, а? Без году неделя президент!       - Все, Василич, нам тут не за чесание языками про политику платят.       - Да нам, Коль, вообще нах... ни за что не платят, если заметил.       Врач глухо фыркнул в маску. Сердце у президента действительно оказалось неожиданно хреновое. И не обследовался, поди, никогда.       Тем не менее до больницы его довезти с грехом пополам удалось. Пока несли носилки, и Коля, и Василич успели помолиться всем богам, которых вспомнили, включая Асклепия, Гигиею и Дханвантари.       Максим плюхнулся на пол за дверью операционной. Молиться или проклинать кого-то уже не было сил. В коридоре мерзко пахло спиртом, лекарствами и свежей кровью. К горлу подкатил ком при мысли о том, чья это кровь.       "Если он… то дядь Кеша никогда об этом не узнает", - подумал Макс, имея в виду прежнего дядю Кешу, который заваривал Максиму чай, покрывал его побеги на перекур и пытался отучить от сижек душеспасительными разговорами. Стрельников-младший поразился догадке: а что, если для этого ему стерли память? Чтобы не мучился, не страдал? Что, если город пытался защитить Инженера, предвидя ужасное - как мог?       Попискивание аппарата за дверью превратилось в долгий, непрерывный звук.