Silence

"Всегда помни, что люди есть люди, и прощай их за это… и люби их за это… " Ричард Бротиган. "Кто же такой Арахабаки?" С тех пор как я был маленьким, я ни разу его не видел. Мори-сан говорил мне не лезть в это, Кое говорила не трогать его, не донимать вопросами. Но я знал, всегда знал, что что-то не так. Он не понимает, что Арахабаки — всего лишь плод воспаленного разума… "Что же мне делать?" — так думал Дадзай, сидя с бокалом вина перед Чуей, который уже был навеселе и что-то ему увлечённо рассказывал про отличия белого вина от красного. — Я не понял ни слова, но у тебя слетела шляпка, Мини-мафия. — Ах ты сволочь, ненавижу пить с тобой, Скумбрия вонючая! — Чуя злился, но улыбался, думая разыграть с Осаму очередную несерьёзную драку в ответ на свое прозвище. Вообще-то пить им Мори не разрешал, так как мальчики были ещё слишком юны, но если хорошо попросить (а Дадзай это умел, будучи отличным манипулятором) бутылочку красного вина они легко могли выпросить. Им было всего 16, но Осаму знал его с детства, о чем Чуя даже не догадывался. Всегда оставаясь в тени, Дадзай молча и беспрекословно выполнял указания Мори спасти одаренного мальчика от Порчи, его вечного проклятия, ада, откуда не было выхода: дальше — смерть. Арахабаки — так Накахара нарек свое личное чудовище, существо, которое никто никогда не видел, кроме него самого. В древней Японии Арахабаки считался богом, отражающим проклятия, наверное Чуя прочёл это в одной из книг своих настоящих родителей и так пытался справиться с Порчей, визуализируя свой страх смерти. Накахара всегда, всегда боялся смерти. Каким бы храбрым он ни рос, сколько бы смертей ни повидал в дальнейшем, страх не уходил от него, следуя по пятам вечным спутником. Но он не знал, что его охраняет от Порчи ещё один странник, которого смерть никогда не пугала. Однажды Осаму спросил Чую, сидя за игровой приставкой и вальяжно водрузив ноги  на колени Накахары: — Как ты видишь Арахабаки? — Его тон был серьёзен, а ледяной взгляд карих глаз не выражал ни единой эмоции. Парень взбесился сразу: — Убери с меня свои лапы! Я тебе не подставка!!! — Да? Это странно, я принял тебя за тумбочку, по росту подходишь. — Осаму ехидно улыбался, но его глаза почему-то выражали плохо скрываемое беспокойство. Когда дело касалось этого человека, он уже давно не мог совладать с собой. Пока Чуя бесился и бил его сначала подушкой, а потом дал в глаз, Дадзай смутно понимал, что надо ответить или увернуться, но с удивлением обнаружил, что не может даже пошевелиться. Накахара успокоился быстро, не получив ответа и тут же помрачнел: — Что с тобой? Сначала обозвал, а теперь упускаешь такую возможность напомнить, что выучил мои атаки уже давно? — Просто мне правда важно знать. — Дадзай был мрачнее тучи. Ему хотелось защитить этого мальчика от Арахабаки, но как защитить человека от несуществующей угрозы? Он чуть не плакал от возмущения и обиды. Все было не по плану, все вышло из-под контроля, даже его разум, вечно холодный и расчетливый мозг давал сбои, позволял телу дрожать от волнения. Дадзай ненавидел это, и ненавидел Чую за то, что только рядом с ним это происходило постоянно. — Ты правда хочешь знать? — Прервал Накахара поток неприятных мыслей. — Правда. — Тихо и приглушенно сказал Осаму. Чуя сразу скорчился, как от физической боли. Дадзай хотел сказать, что так тот похож на курагу, но решил воздержаться. — Он страшный. Зверь, с пылающими глазами. Весь в чёрном, и только лицо светится белой маской ужаса. Он — воплощение боли и зла, и иногда он приходит, когда я не использую Порчу, только внутри меня, я чувствую, как он разъедает меня изнутри, как рвётся наружу из моих глаз, моё лицо пропадает и становится его лицом. Он — неотъемлемая часть меня и мне кажется, однажды он меня поглотит. — Я ему не позволю. — Едва слышно сказал Осаму. Осень. Листья упали с уставших веток, чтобы впитаться в землю. Летом они стремятся к небу, а осенью — поближе к корням, поближе к аду. Это всегда случалось осенью. Дадзай сидел у камина и смотрел в окно: — Ты похож на листья, на пьяную, золотую осень. — Сказал он, обращаясь в пустоту…