Слезы завтрашнего дня

«Постучитесь в гробы и спросите у мертвецов, не хотят ли они воскреснуть, и они отрицательно покачают головами.» Артур Шопенгауэр

— Прыжок с высоты – один из самых распространенных способов суицида в Гонконге. На улице холодно. На крыше двенадцатиэтажного здания холод чувствуется острее, въедаясь под кожу, и медленно парализуя конечности. — Был в Гонконге? — спокойный голос уже во второй раз нарушает тишину, устоявшуюся на крыше. — Как-то не удалось, — впервые слышится ответ от собеседника. — Мне тоже. Не пожалеешь о своем решении погрузиться в темноту, не лицезрев красивые виды Гонконга? — Как-то слабо отговариваешь, — в низком голосе проскальзывает усмешка. — И не пытаюсь. Какая разница, если для себя ты уже решил? — А совесть по ночам мучать не будет, возвращая снова и снова к моменту, когда ты могла поспособствовать спасению одной заблудшей души? — парень по-прежнему не удостаивает собеседницу взглядом, восседая на невысоком парапете. — Я сотрудничаю со своей совестью, лишний раз меня не достает, — произносит девушка таким же уверенным голосом, но картина перед ней заставляет ее нервничать и ощущать слабые покалывания в пальцах. И у нее вовсе не развита акрофобия, нет, просто все что угодно может случиться с человеком, восседающим на ограждении крыши двенадцатиэтажного здания. Одно неверное движение и... Девушка непроизвольно представляет себя на месте этого парня, и неприятная дрожь не заставляет себя ждать; моментально оккупируя тело, вынуждает зажмуриться. Лучше бы не представляла, — так и до акрофобии недалеко. — И что, даже не прочтешь ни одну неубедительную лекцию на тему «Почему самоубийство — не выход»? — Обязательно прочту, если слезешь, — еле осязаемые нотки тревоги, умело скрываемые ранее, проносятся в ее голосе. — Ох, так мы перешли к условиям, — усмехается парень. — Растешь на глазах, но все равно слабовато. — Да делай что хочешь, просто твое местоположение щекочет мне нервы, — впервые за беседу ее голос теряет напускной уверенности. — Или прыгай, или слезай. — Ожидание смерти страшнее самой смерти?  Девушка не отвечает, стоит с закрытыми глазами, подставив лицо ветру, и старается избавиться от ненужных мыслей, бессовестно утяжеляющих голову. Открывать глаза не хочется, но уходить с крыши, тем самым снова приобретя чувство, отдаленно напоминающее душевный покой, отчего-то тоже. — Так где моя лекция? — парень беззаботно спрыгивает с парапета на крышу, заставляя девушку вздрогнуть. — Я не могу читать тебе лекцию на эту тему, ибо не знаю твоей ситуации. Откуда мне знать, что для тебя выход? У тебя, если меня не обманывает зрение, есть своя голова на плечах, — она переводит взгляд на парня, в этот раз оперевшегося о бордюр спиной, и, впервые, смотрящего на нее. — Но если так хочешь быть переубежденным, то ты возводишь в принцип лишение себя жизни из себялюбия, если дальнейшее ее сохранение грозит большим несчастьем, чем обещает удовольствия. — Хм, Кант, — улыбнувшись, медленно произносит парень, словно смакуя фамилию философа на языке. — Мне нравятся его труды, однако в этом вопросе я все же склоняюсь больше к Геродоту или утверждениям Шопенгауэра. Девушке не удается хорошо разглядеть лицо собеседника, даже стоя на расстоянии трех с половиной метров, ибо в двенадцать часов ночи на крыше двенадцатого этажа оказывается темнее, чем ожидалось. — То, что Геродот считал смерть убежищем, когда жизнь обременительна я знаю, а что на счет Шопенгауэра? — в ее голосе звучит неподдельный интерес. — Oни говорят нам, что самоубиство есть величайшая трусость; что самоубийство — грех; тогда как совершенно очевидно, что нет ничего в мире, к чему каждый человек бы имел более неоспоримое право, чем его собственная жизнь. — Парень цитирует Артура Шопенгауэра так легко, будто готовился к сегодняшней случайной встрече, как к семинару по философии. Будто заранее знал, что в середине ноября, на крыше здания, в двенадцать часов ночи, столкнется с незнакомой девушкой, которая, наверняка, сбежала  сюда с той же вечеринки, что и он, и доказательством данному предположению может служить ее короткое черное платье, совершенно не подходящее для холодной погоды, но которое прекрасная половина человечества все равно надевает на подобного рода мероприятия. И он бы, наверное, посоветовал ей зайти обратно, если бы не ее длинное пальто и высокие сапоги, и все такого же черного цвета. — Шопенгауэр считал, что самоубийство не является отрицанием воли к жизни, поскольку само отрицание подразумевает собой бегство от удовольствий, суицид же является бегством от жизненных страданий. Когда человек обрывает свою жизнь, он не разрушает волю к жизни. Он бы хотел жить, если бы его жизнь была в удовольствие, если бы мог бороться за желание жить с обстоятельствами, но обстоятельства оказались непосильными ему. Суицид — это не слепое нежелание жить, это, скорее, совершенно естественное желание перестать чувствовать ту боль, что не физическая, а потому не располагает четкой инструкцией по своему устранению. Душевную боль нельзя увидеть глазами, именно по этой причине ее значимость сильно преуменьшают: люди, незнакомые с ней близко, недооценивают ее, ибо не могут ее увидеть, представить, потрогать, а люди, испытавшие ее, боятся быть непонятыми и непринятыми людьми из первой категории. В итоге: одни в нее не верят или отрицают, другие ее скрывают. Шопенгауэр так же считал эксцентричным требованием то, что человек, не желающий жить для себя, обязан продолжать свое существование ради удовлетворения нужд и желаний других. Девушка смотрит на него минуту, не произнося ничего. Никогда она еще не испытывала такое сильное желание увидеть чье-то лицо, прикоснуться к кому-то, дабы убедиться в его существовании, в том, что это не иллюзия, не очередная проделка мозга. Она совершенно его не знает, он может оказаться кем-угодно: от воспитателя в детском саду до жесткого серийного убийцы, или совмещать в себе обе эти должности. Но это незнание, к удивлению, не отталкивает ее от него, как это обычно происходит у нее с другими людьми, из-за чего ей сложно знакомиться. Многие трактуют такое ее поведение по-своему, сразу навешивая ярлык высокомерной. Не то, чтобы навешивание ярлыков было смертным грехом, ведь данное действие скорее является просто защитной реакцией человеческого сознания на обилие информации и желание категоризирировать неизвестное под нашу уже состоявшуюся схему. Однако она устала нести тяжкое бремя человека, наклеенного безмерным количеством ярлыков всеми, кому лень или невыгодно узнать хоть что-то настоящее о ней. — Так что, желание жить — самый базовый инстинкт человека, и никто, будучи психически здоровым, не захочет попрощаться со своей жизнью из-за скуки. Хотя, некоторые представители молодежи, упивающиеся наркотическими веществами ради забавы и мнимого удовольствия, ставят под вопрос достоверность данного утверждения. — А ты? Почему ты хочешь попрощаться с жизнью? — спрашивает она с неприсущей ей осторожностью. — Кто сказал, что хочу? — улыбается он задумчиво. — Просто вышел покурить. Парень достает из кармана пачку новых сигарет и демонстрирует ее собеседнице. Девушка отводит взгляд, усмехаясь над собственными преждевременными выводами, и выдыхает свободнее, позволяя спокойствию занять место тревоги, успевшую оккупировать каждую частичку ее тела. — К тому же, ты уже успела заинтриговать меня красивыми видами Гонконга, так что, даже если решусь однажды на прекращение своей жизни, то перед этим обязательно посещу его.