Слезы завтрашнего дня

«Быть опровергнутым — этого опасаться нечего; опасаться следует другого — быть непонятым.» Иммануил Кант

Они стоят безмолвно еще какое-то время, но эта тишина вовсе не напрягает, напротив, она кажется очень естественной и правильной. Словно так и должно быть. Словно нет во вселенной ничего более правильного, чем двое людей, хранящих святое молчание, на крыше в полночь. И пусть каждый из них думает о своем, но сейчас между ними нечто трепетное, нечто неосязаемо-прекрасное, общая тайна, обусловленная негласным пактом о сохранении красоты безмолвия, и этой тайной не захочется, в последствии, делиться с кем-то другим. Те, кто говорят, что молчание не может сближать — глубоко ошибаются в своих суждениях; порой оно сближает лучше, чем любые произнесенные слова. Они бы, наверное, простояли так еще не один час, если бы не телефонный звонок, бесцеремонно разрушивший эту идиллию. — Одди, — раздается жалобный голос в трубке, — Одди, ты где? Мне плохо, я хочу домой! Ты меня оставила здесь совсем одну, — нетрудно было догадаться о прямом влиянии алкоголя на состоянии говорящей. — Лола, я сейчас приду. Девушка в последний раз кидает взгляд на спину парня, обдумывая, стоит ли ей попрощаться или бесшумно уйти. Он не проявляет больше интереса к беседе, и, наверняка, мысленно уже давно не здесь, поэтому она решает выбрать второй вариант, не смотря на неприятное ощущение недосказанности где-то внутри. Ей не хочется так прощаться, но навязываться тоже нет желания. Но ведь в обычном прощании нет ничего навязчивого, скажите вы, тем не менее, лишь мысль о том, что она может кому-то докучить своим обществом пугает ее. Данный страх люди ошибочно принимают за равнодушие, не задумываясь над истинными причинами поступков, что кроются намного глубже, и которые нельзя разглядеть человеческим глазом, особенно тем, что незаинтересован в нахождении этой истины. Как же, все-таки, глупы бывают наши страхи однако, и как же они мешают нам жить. Спустившись на нужный этаж, она открывает дверь в помещение, полное танцующих людей. В попытках найти подругу, девушка пытается пройти через толпу выпивших и вспотевших людей, пару раз получая недовольные возгласы в свой адрес от еще трезвых участников мероприятия. Долору удается найти не сразу, но, когда та оказывается в поле зрения, девушка облегченно выдыхает, предвкушая скорую свободу. — Лола, пошли, — она неторопливо вытаскивает руку подруги из рук незнакомого ей парня в синем свитере. — Ой, Одди, ты здесь! — радостно восклицает Долора в ответ. — Познакомься, это Эштон, — она кивает на того самого парня, в чьей руке покоилась ее ладонь, — а это Коул. — Я Кайл, — перебивает ее второй новый знакомый. — Я так и сказала, — недовольно фыркает Лола. — Они тебе понравятся, такие веселые! — Не хотелось бы портить вам веселье, мальчики, но нам правда пора. Одетта крепче сжимает руку Долоры и пытается уже вместе с подругой протиснуться к выходу. Когда до выхода остается совсем немного, она чувствует чье-то прикосновение в районе талии. — Извините, мы уходим, — бросает она очередному подвыпившему парню, но его хватка не ослабевает, а наоборот, становится только крепче. Свободной рукой Одетт пытается расцепить неприятную ей ладонь, но попытки не увенчаются успехом, со стороны парня же слышится неприятная ухмылка. — Такие красивые девушки и уходят? Оставайтесь, здесь веселья всем хватит. — Вот-вот, я тоже так ей сказала! — радостно вставляет Долора. — Лола, помолчи, — Одетт стреляет в нее недовольным взглядом. — А тебе, если у тебя проблемы со слухом, я сказала убрать свою потную ладонь с моей талии. — Как скажешь, детка, — его ладонь действительно уже не на талии — она перемещается ниже. Прикрыв глаза на долю секунды, Одетт отпускает руку Лолы и корпусом поворачивается к непонятливому парню. Схватив его руку своими двумя, она отталкивает его со всей силой, не заботясь о дальнейших последствиях в виде его падения на пол. — А детка-то с характером, — скалится тот и, приподнявшись, хватает Одетт обеими руками. — Мне нравится. Одетт, будучи и так не в настроении, злится еще больше. Нежелание продолжать этот спектакль выражается в громкой пощечине по лицу парня. Пока тот не успевает осмыслить произошедшее, она наступает своим каблуком на его левую ногу и несильно ударяет коленом в живот, надеясь, что шок такого рода сможет хоть в какой-то мере отрезвить его. Схватив за руку Лолу, наблюдавшую за всем происходящем с не особым пониманием, Одетт пытается выбраться из помещения как можно скорее. Выбравшись на свежий воздух, Одетта вдыхает его с такой жадностью, будто пробыла в том помещении не несколько минут, а полжизни. Но полностью позволяет себе расслабиться лишь в такси, аккуратно гладя, устроившуюся на ее коленях, Лолу по волосам. Мысли о незнакомце с крыши лезут в голову, но она отчаянно пытается их игнорировать. И получается. Почти. * * * Зима наступает так же незаметно, как пролетает весь осенний сезон. Деревья более не покрыты листвой аврорного цвета, теперь же на них покоится девственный снег. До недели зимних экзаменов остается три дня, что подразумевает собой отсутствие полноценного или даже какого-либо сна для студентов на следующие несколько дней. Невозможно? Скажите это им, пристрастившимся к энергетическим напиткам, грызунам нескончаемого гранита науки, жертвам высших образовательных учреждений, добровольно или не совсем кладущих свое здоровье на алтарь образования, в надеждах на светлое будущее. Это не первые экзамены Одетт, но от этого факта груз ответственности не становится легче. — У вас уже есть планы на каникулы? — голос Невады, подруги и сожительницы Одетты, отвлекает ее от подготовки. — Мы с Маттео хотим поехать на лыжи, но пока не решили куда, — с улыбкой объявляет Долора. — С Маттео? С тем Маттео, с которым ты познакомилась неделю назад? Не рановато ли для совместных праздников и поездок? — сводит брови Невада, не скрывая своего неодобрения. — Да хоть час назад, какая разница, если чувствуешь, что это твой человек! — раздосадовано отвечают ей. — О Томасе ты говорила так же. И о том мужчине, директоре художественной галереи, с которым провстречалась три дня, — напоминает Невада. — И о Викторе, — со смехом добавляет Одетта. — И о Викторе, — соглашается Невада. — И что вы хотите этим сказать? Что я легкомысленная и слишком влюбчивая?  — хмурится Долора. — Да, в отличие от вас, двух каменных статуй, я легко влюбляюсь и отдаю себя всю человеку и отношениям! Но я не считаю это свое качество плохим. Разве плохо, что я хочу любить и быть любимой? Плохо, что я, порой как слепой, замерзший котенок, тянусь к теплу? Кто же виноват, что все мужчины, попадавшиеся мне до этого, оказались козлами? Но, как видите, я не унываю и продолжаю поиски того самого, потому что это лучше, чем сидеть в своей скорлупе и строить из себя обиженку на весь мир, познав однажды предательство. Если бы я зарывала себе в землю после каждого разочарования в людях, то сейчас не сидела бы с вами, а находилась в десятках и сотнях метров под землей. И кому бы от этого стало легче? Кому и что бы я доказала, угробив себя? — Лола, пожалуйста, не злись на нас, — молвит Одетта, подойдя к дивану, и присаживаясь перед Долорой на колени. — Мы вовсе не хотели упрекнуть или задеть тебя. Просто нам больно видеть, как трудно каждый раз ты переносишь расставание. Мы не говорим, что желать любви — это плохо, просто ты кладешь свое сердце в руки недостойных его людей и страдаешь, когда они его разбивают. Мы не имеем ничего против Маттео, но может ты не будешь так быстро открывать ему душу? Все же, неделя — не такой большой срок. Может, узнав его получше, ты разочаруешься в нем? Одетт смотрит на Лолу с, присущей матерям, мягкостью во взгляде, когда те смотрят на своих детей, желая защитить их хрустальные сердца от ядовитых стрел этого мира. Было бы неправильно охарактеризовать Долору, как легкомысленную, ибо несмотря на свое поведение в обществе, таковой девушка не является. Просто она любит носить маски, и так вышло, что нося одну определенную какое-то время, она пристрастилась к ней. Нет, маска еще не срослась с лицом, но если не нарушить периодичность этого ритуала, то это может привести к непоправимым последствиям. Но носить маски весело, носить маски практично. Маска всегда защитит истинное лицо от злого людского пламени. — Не знаю, — выдыхает Лола. — Просто у меня такое ощущение, что Маттео — неплохой. Невада присоединяется к подругам, устроившись под боком, сидящей на диване, Лолы. Она кладет голову на ее плечо и переплетает их пальцы. — А я наконец-то увижу своего племянника, — с ноткой воодушевления в голосе сообщает Невада. — Илаю уже три месяца, а я ни разу не видела его вживую, не поцеловала его крохотный носик и не заполнила легкие его райским запахом. Проведу все каникулы, насыщаясь им. — Звучишь, как энергетический вампир, — раздается смех Долоры. — Не забудь отправлять фоточки этого голубоглазого принца. Он уже так похож на твоего брата, вырастит таким же красавчиком. Эх, и почему я упустила твоего братца? Мы могли бы породниться, — с фальшивой мечтательностью тянет девушка. — Он старше на девять лет и никогда не воспринимал тебя, как потенциальную девушку. Особенно после того случая, когда увидел тебя в пижаме Пятачка на нашей кухне, — усмехается Невада. — Вот из-за твоего настроя у нас ничего и не вышло, — притворно дуется Лола. — Я все равно не могу представить Джошуа с кем-то, кроме Валентин. Союз этих двоих будто был создан на небесах. Я еще никогда не встречала людей, так идеально подходящих друг другу. Они как… Как клубника и сливки, или как шампанское и клубника. Или как Рокфор и Дор Блю с люцерновым медом! — Ты проголодалась? — с коротким смешком осведомляется Одетт. — Почему все ассоциации с едой? — Просто эти вещи так же гармоничны, как и мой брат со своей женой. — А ты, Одди, как планируешь провести каникулы? — спрашивает Лола, начиная плести косичку из, покрашенных в кобальтовый цвет, волос Невады. — Не думала еще. Главное сдать экзамены. — Вы там, на своем юридическом, совсем с ума сошли с этой учебой. Детям своим что рассказывать будешь? Как ночами судебную систему нашей страны учила? Или вместо сказки будешь читать им статьи Конституции? — хмурит лоб Долора. — Вы с мамой так и не помирились? — голос Невады звучит так тихо и осторожно, словно в комнате находится спящий младенец, которого, ни в коем случае, нельзя будить. Ответа не следует, Одетт лишь утыкается взглядом в ковер. Вспоминать ссору с матерью, а тем более причины и последствия ей совсем не хочется. Нет, она не старается забыть это и притвориться, будто ничего не произошло, ведь это все равно бесполезно, — не изобретено еще устройство, позволяющее избавить голову от нежелательных воспоминаний. Только представьте, сколько сломанных душ оно могло бы спасти. И Одетт была бы одной из первых в очереди на эту процедуру, ибо ссора отдается больным покалыванием в области груди и при каждом ее вспоминании, сердце Одетт сжимается так, что ей становится тяжело дышать. И покуда она хочет продолжать дышать, ей не стоит отдаваться воспоминаниям о произошедшем так часто. — Хочешь поехать к нам на праздники? Моя семья и так тебя очень любит, они будут рады, если ты присоединишься, — Невада кладет свои ладони на плечи подруги и начинает делать мягкий массаж. — Я подумаю, Неви. Но спасибо. Большое, — она оборачивается к Неваде и дарит ей взгляд, полный искренней благодарности, от которого сердце принимающей стороны сжимается от всеобъемлющей грусти, зародившейся неожиданно. — Тебя мы тоже будем ждать, Лола. До каникул еще есть время, может ты передумаешь на счет поездки с Мэтью. — Его зовут Маттео! — недовольно исправляет ее Долора. — Но, если вы будете проводить праздники вместе с Одетт, то я тоже не прочь присоединиться. Затем Долора задумывается, пытаясь вспомнить важную вещь, которую хотела сообщить до разговора о каникулах. Когда же память проигрывает ей в игру «кошки-мышки», озорная улыбка появляется на смуглом лице. — Отменяйте все свои планы на сегодня, мы идем на вечеринку! — довольно восклицает девушка, подбирая уже в голове наряд на вечер. Часы показывают восемь вечера, когда в гостиной раздается недовольный возглас Долоры. Последние полчаса у нее все валится из рук, и это раздражает ее и сбивает весь настрой, который она с отчаянием пытается не потерять. Вечеринка, проводимая в баре, вмещающем в себя до ста человек, не отличается какой-либо важностью или, невиданной ранее, оригинальностью, однако она устраивается Себастьяном Лофтхаусом, сыном владельца этого бара, что само собой исключает присутствие нежелательных и неадекватных гостей, и это уже является половиной успеха. Долора не знакома с Себастьяном лично, что не может не огорчать ее, ведь она любит обладать связями с влиятельными, в какой-либо степени, людьми. Но она обнадеживает себя мыслями о дружбе с Филиппом, несомненно, являющимся одним из близких знакомых хозяина вечеринки. Первое, что замечает Одетта, перешагнув порог бара, — картины некоторых известных художников современности, висящих на стенах, и гипнотизирующих своей подходящестью к интерьеру заведения. В их подлинности сомневаться не приходится, учитывая то, кем является владелец заведения. Общая атмосфера в баре, к удивлению Одетт, не вызывает каких-либо негативных эмоций: здесь совершенно не душно, несмотря на количество людей, и само помещение не воняет запахом сигарет, как это обычно бывает. Бар выполнен в стиле лофт с преобладанием медно-коричневого и красно-коричневого цветов. Практически вся мебель изготовлена из красного дерева, что лишь добавляет этому месту очередных пару баллов в солидности. Поздоровавшись с парой знакомых, Долора ведет Одетт и Неваду вовнутрь бара. Одетт замечает несколько своих знакомых из университета, но все же большинство людей она не знает. Когда Лола все же находит глазами Филиппа, она радостно поднимает руку и машет ему. Филипп стоит в окружении Себастьяна, хоть Лола с ним лично и не знакома, она видела его в университете, и еще двух парней, лица которых ей не знакомы. Филипп с улыбкой машет ей в ответ и, сказав что-то приятелями, надвигается в их сторону. Место Филиппа у стойки не остается пустовать надолго, — к компании стоящих там парней, тут же присоединяются две девушки, одна из которых учится на одном курсе с Одетт. Заметив взгляд Себастьяна на Филиппе, разговаривающем с девушками, Натали, студентка юридического факультета, произносит: — Не знала, что ты с ними знаком. — Лично — нет, но о той Долоре наслышан от Филиппа, — добрая усмешка слетает с губ Себастьяна. — Остальных двух вроде видел на учебе, но не знаю. — Та в джинсах и синей рубашке — Невада, учится на архитектурном, а рядом, вся в черном, — Одетта, мы с ней на одном курсе, пересекались пару раз. Говорят, она спит с одним из наших профессоров, уж больно у нее хорошие оценки по его предмету. — Лишь наличие хороших баллов по предмету натолкнуло вас на мысль, что она спит с профессором? — без особого интереса спрашивает Токио, близкий друг Себастьяна, стоящий боком к Натали и ее подруге, и не обращавший на них внимания до этого момента. — Нет, не только, — слегка смутившись, отвечает Натали. — Просто один из однокурсников застукал их за «горячим» после того, как все в ее группе, кроме нее, провалили промежуточный тест. Но о ней и раньше ходили слухи. Говорят, она спала с парнем своей бывшей подруги у той за спиной. — И тебе это интересно? Знать, кто греет чью постель? — бесстрастно осведомляется Токио. — А тебе, разве, нет? — шутливо произносит Нейтан. — Да ладно, друг, в женском коллективе — это неотъемлемая часть разговора. Женский коллектив без сплетен — не женский коллектив. — Буду иметь в виду, — лениво молвит Токио, снова теряя интерес к разговору с девушками. Спустя полтора часа разговоров ни о чем со знакомыми Лолы, Одетт чувствует острое желание уединиться на несколько минут, ибо голова начинает трещать от обилия новой информации о людях, чьи имена ни о чем девушке не говорят. Никогда ранее она не слышала такое количество имен сразу, даже на лекциях по истории. Одетт подходит к той части барной стойки, которая более-менее пустует. Попросив бармена воды, Одетт садится на один стул правее от парня, с волосами цвета антрацита, собранными в короткий хвостик. — Спасибо, — благодарит она бармена, когда тот протягивает ей стакан с водой. — Кант? — слышит она хриплый голос слева от себя через несколько секунд. Одетт растерянно поворачивается к парню, чтобы убедиться в том, что обращаются к ней. Она смотрит непонимающе несколько мгновений, пока воспоминания месячной давности не всплывают у нее в голове. — Шопенгауэр? — ее глаза слегка увеличиваются от удивления. — Я не разглядел твое лицо тогда, но голос показался знакомым. Ты ушла, не представившись. — Да, я… — запинается Одетт, размышляя над ответом. — Моей подруге нужна была помощь, и я ушла. Я хотела представиться, но подумала, лучше не отвлекать тебя от размышлений. И потом, я не была уверена в том, что тебе нужна была дополнительная информация в виде моего имени. Парень поворачивается к ней корпусом и смотрит в глаза, — Одетте же кажется, что в душу. Пристальный взгляд обсидиановых глаз, в которых невозможно прочесть что-либо, заставляет ее неуверенно сглотнуть и отвернуться. Желание попросить его перестать так смотреть нарастает с каждой долей секунды, но она противится ему, ибо не хочет ставить парня в неловкое положение, выбирая испытывать смущение самой. — Почему не попросишь? — Что? — еле слышно выдыхает она. — Отвернуться. Тебе ведь неловко. Одетт думает, пора бы ей начать считать, сколько раз она удивится за этот вечер. Неужели, он умеет читать мысли? Нет, глупо так думать. Или не совсем? — Я этого не говорила. — Твое тело говорит за тебя. Язык тела, конечно. Он умеет читать язык тела, а не мысли, — глупо успокаивает себя Одетт. — И часто ты жертвуешь своим состоянием, чтобы не дать испытать дискомфорт другому, даже совершенно незнакомому, человеку? — Только когда хочу поиграть в добродетель. — Интересно, — протягивает парень. — Токио. Одетт смотрит с замешательством. — Меня зовут Токио. — В честь столицы? — В честь звучания. — Одетта. — В честь персонажа «Лебединого озера»? — В честь звучания, — губы ее расплываются в улыбке. Он продолжает смотреть на нее, но уже не так смущающе-пристально. — В арабском языке есть слово «ya'aburnee», что не переводится дословно, но означает «ты похоронишь меня», — произносит Токио после минуты молчания. — Это надежда на то, что смерть коснется человека раньше, чем его любимого, ибо жизнь без него была бы ему невыносимой. Некоторые трактуют это, как высшее проявление любви, но не эгоизм ли это? То есть человек, боясь страданий от лишения, хочет обречь на них своего любимого. Но разве любовь — это не бескорыстная забота о благополучии человека, которым дорожишь? Если так, то человек, который по-настоящему любит, не станет желать умереть раньше любимого, обрекать на  мучения. — Наверное, все зависит от определения слова «любовь», — задумавшись, отвечает Одетт на размышления Токио вслух. — Мне интересно, подразумевает ли само это слово альтруистическое отношение к объекту своей мании. — Если задуматься, то когда человек любит, он, в первую очередь, делает приятно себе. Даже в его попытках осчастливить объект своей симпатии будет проскальзывать просвещенный эгоизм, ибо делая приятно ему, он так же будет получать положительные эмоции. Может, люди вообще стараются осчастливить друг друга, только чтобы сделать приятно себе; удостовериться в своей важности и полезности, используя в своих целях других. Аристотель так и говорил, что делать добро ближнему — это просвещенный эгоизм, и если задуматься над смыслом этих слов под таким углом, то так оно и есть. Человек ведь всегда будет хотеть ответных чувств, ласк и заботы от объекта своей любви, иначе перспектива «любить» не будет казаться ему такой уж замечательной. Одетт поворачивает голову в сторону Токио и начинает скользить взглядом по его расслабленному лицу, задерживаясь чуть дольше на, обремененных длинными ресницами, глазах, устремленных вперед. Он ей кажется необычным, почти что иллюзией, и вовсе не из-за внешности. Одетт просто так чувствует. — Все же, думаю, любить — не является таким уж эгоистичным поступком, потому что иногда человек будет желать счастья для любимого, даже если это принесет боль ему самому. Даже если любовь неразделенная, не все могут легко отказаться от своих чувств и будут желать счастья своему объекту, не смотря на собственные страдания, — изрекает она. — Согласен, — низким голосом молвит Токио, поворачивая лицо к Одетт, и встречаясь с ней взглядами, — все зависит от того, как толковать реальную и номинальную дефиницию эгоизма. И все же, кем является человек в любви: эгоистом или умалишенным? Одетт смотрит в глаза Токио и чувствует, как учащается ее сердцебиение, а в области желудка разливается тепло. Это волнение. Одетт чувствует, что волнуется под взглядом черных глаз напротив, но почему? Неужели так на нее влияют его речи, не лишенные смысла, которые она, не притворяясь заинтересованной, а искренне будучи ею, готова слушать часами? Одетт редко удается наладить общение с незнакомым человек с первого раза, ибо ей требуется время, чтобы узнать о предпочтениях собеседника и найти общие точки соприкосновения, но с Токио она не чувствует этой тяжести. Отчего-то ей кажется, что они с такой же легкостью могли бы обсуждать что угодно, размышлять на самые абсурдные темы, и она чувствует, что ей не пришлось бы врать ему, боясь быть непонятой или осужденной, потому что, ей кажется, он бы понял и не осудил. Как же мало, на самом деле, нужно человеку для счастья: просто, чтобы кто-то его понимал. На секунду она задумывается: а что чувствует Токио? Ему так же приятно ее общество, или он находит общение с ней посредственным и обременительным? Она слегка трясет головой, дабы избавиться от этих навязчивых мыслей, ибо очевидно, что если бы ему не нравилась беседа с ней, он бы попросту ее не начинал, а если начал и пожалел, не продолжал бы. Отогнав ненужные мысли, Одетт просит бармена о втором стакане воды. — Нам свойственно задавать вопросы, ответы на которые мы дать не можем, поскольку они превосходят возможности нашего разума, — последний вопрос Токио был явно риторическим, но Одетт отвечает не на него, она комментирует сам процесс задачи вопроса. — Так, ты все же девочка Канта? — удовлетворенная улыбка трогает губы Токио, и в этот самый момент, всего лишь на секунду, Одетт позволяет своим глазам задержаться на его губах, но быстро отводит взгляд, не столько из-за страха быть уличенной в данном преступлении, сколько из-за эмоций, которые, она уверена, ей бы пришлось испытать, задержи она взгляд подольше. — А ты чей мальчик? Ответа не следует сразу. «Я люблю тебя, Токио, что бы ни случилось. Я бесконечно благодарна небесам за тебя. Если бы у меня было девять жизней, я бы провела их все, будучи твоей матерью, ибо жизнь, где ты — не мой сын, не была бы вовсе жизнью для меня. Я всегда буду любить тебя, мой родной, помни об этом.» — Мамин. Слово, произнесенное Токио, отдает своей болью в груди Одетты. Мама Токио мертва, он уже никогда не сможет прижаться к ее боку, вдохнуть ее запах, почувствовать тепло ее ладоней на своих щеках, поделиться с ней о том, как прошел его день, выслушать ее слова любви и самому признаться ей в любви, обнять, получить и подарить ей ласку. Токио лишен всего этого, потому что его мама мертва. А мама Одетты жива, но это не отменяет того, что она тоже лишена всего этого. «Здравствуй, мама. Как у тебя дела? Может проведем праздники вместе? Я могу приехать домой на каникулы, и мы можем провести их дома, или поехать куда-то.» «Не смогу, мы с Альбертом улетаем в Швейцарию на праздники. Можешь написать отцу, может у него будет время.» Токио — мамин мальчик. А чья же Одетт? — Наверное, вы очень близки, — блеклая улыбка появляется на лице Одетты, и она хочет сказать еще что-то, но осекается, заметив хмурый взгляд парня, направленный на стакан в его руках. — Все хорошо? — Сейчас, наверное, да, ведь нет никаких очевидных причин, чтобы было плохо. — Это не отменяет того, что может быть не хорошо, и не всегда наличие причин обязательно. — На кого ты учишься? — На юриста. — Почему не на психолога? — А на кого ты учишься? — На врача. — Почему не на философа? — Любишь отвечать вопросом на вопрос? — А ты? — Одетт, — их отвлекает подошедшая Невада, — я собираюсь домой, ты со мной? — А Лола? — Она еще побудет здесь в компании Филиппа и знакомых. — Тогда конечно. Одетт встает со стула и поворачивается к Токио. — Спасибо за сегодняшний вечер, и передай, пожалуйста, нашу благодарность за приглашение хозяину вечеринки, она была замечательной. — Обязательно, — молвит Токио. — У вас есть машина? — Мы поймаем такси. — Я подвезу вас, — говорит он, поднимаясь. — Пожалуйста, не стоит, не хочу утруждать тебя, — возражает она, и Токио подмечает то, что девушка не произносит эти слова в попытках казаться скромной, а действительно имеет это в виду. — Не волнуйся, не утрудишь. — И все же… — Я настаиваю, — вежливо обрывает он. До квартиры девушек они едут в тишине. Невада посапывает на плече Одетт, лишь изредка меняя положение головы, — все же ночные подготовки дают о себе знать. Одетт же думает о Токио, точнее об общении с ним. Все их знакомство ей кажется неординарным, что, в действительности, так и есть, если вообще существует какое-то устоявшееся определение «обычного знакомства». Ей так же кажется занимательным тот факт, что уже второй их разговор свелся к философии; но в этой жизни все, в конечном итоге, сводится к философии, не так ли? Но Одетт ни разу не жалуется. Ей нравится размышлять о философии. Слушать размышления Токио, к слову, тоже. Доехав до квартиры, Одетт пытается разбудить Неваду, но та, будучи пленницей бессонницы последние дни, наконец-то сумела погрузиться в сон и не спешит прощаться с этим долгожданным состоянием. Одетт решает дотащить ее на себе, все же опыт есть, спасибо Долоре в пьяном состоянии. — Не просыпается? — интересуется Токио. — Ничего, дотащу на себе. Токио не отвечает. Выйдя из машины, он открывает дверь со стороны Одетт и просит ее выйти. — Токио, я могу сама, — догадавшись о его намерениях, заявляет девушка. — Ты уступаешь ей в росте, и судя по твоей комплектации, в весе. К тому же, твоя усталость очевидна. Одетта решает не спорить, ей, действительно, безумно хочется воссоединения своей головы и подушки, а ноги еле держат ее саму. Одетта и Токио, со спящей Невадой на руках, доходят до нужной двери, и Одетт открывает ее, пропуская Токио вовнутрь. — Большое спасибо, дотащить ее до кровати я смогу, — говорит она. Токио медленно опускает Неваду на небольшой темно-синий диван и отходит чуть назад. Улыбка трогает его губы, но не глаза, и эту закономерность Одетта наблюдала весь вечер. — Добрых снов, — желает Токио, прикрывая за собой дверь. — Хорошего пути. И спасибо еще раз, — чуть слышно молвит Одетт.