Второй шанс для призрака-реалиста

— Это очень, очень плохая идея, — в стомиллионный раз вздыхает Ваня. Гилберт пытается его игнорировать, но только этот глас разума слышно даже сквозь крик надрывающегося в наушниках вокалиста. Вот ещё один факт: ручной призрак может быть невыносимо здравомыслящим. Куда более здравомыслящим, чем некоторые живые. Рождественская ночь всё испортила. Не будь её, возможно, им обоим удалось бы списать всё на излишнюю сентиментальность или что-то менее розовосопливое. Возможно. Все эти взгляды печальной нежности, случайные неловкие неприкосновения, которых даже не ощутить, давящее чувство тоски по тому, чему никогда не случиться… Человек влюбился в мертвеца — Шекспиру и не снилось трагедии подобного абсурда. И им обоим было бы куда проще, если бы хоть одному из них было наплевать на чувства другого. К сожалению, они облажались и в этом. А та «очень плохая идея»… нет, эти слова мало подходят к степени его помешательства. Даже близко нет. Ладно, Гилберт сам не понимает, как ему в голову могла прийти эта дикая мысль — рассказать родне Вани всё, что произошло за прошедшие дни. Чёрт возьми, он даже не пил! На алкогольный бред списать не выйдет. При этом он вполне отдаёт себе отчёт, что ни черта из разговора по душам не выгорит. Скорее всего, его просто увезут в специальную больничку, где каждый первый на вопросы вроде «Слышите ли вы голоса? Бывают ли у вас видения?» с нескрываемой гордостью отвечает «да». И фиг ты докажешь, что твоё «да» — настоящее «да», а не как у всех остальных. Там таких вот избранных вроде него уже не одну сотню перевидали. И что самое худшее в этом сценарии (хотя, это как посмотреть), кольцо у него заберут. Так что проживёт Гил недолго. — А что ещё нам остаётся делать? — выдыхает Байльшмидт в итоге, снимая наушники. Ваня вздрагивает от неожиданности, услышав его голос. Пугливый призрак. Очаровательно. — Твоя сестра точно знает, где ты… где твоё тело похоронено. Это, кстати, предыдущая идея-фикс, которая новой отнюдь не вытесняется. Найти могилу Ивана Брагинского — казалось бы, что может быть проще, ведь кладбище-то в их городе всего одно. Гилберт даже пытался сделать это сам, но искать нужное надгробие, не зная даже примерного его местоположения — довольно хреновая мысль. Гнетущая атмосфера — ничто по сравнению с внезапно пробудившейся мнительностью. Хотя, вряд ли за ним действительно кто-то наблюдал. В подобных местах люди слишком погружены в свои мысли, чтобы что-то замечать. Да и им точно нет никакого дела до других скорбящих. Дверной звонок не работает — Гилберт не слышит его трели. С трудом выждав минуту, стучит в дверь, одновременно жаждая и боясь услышать шаги в глубине квартиры. Их не раздаётся — никого нет. — Давай посчитаем это знаком свыше и просто пойдём домой, — предлагает Ваня. Может, и правда не стоит? На слово ему вряд ли поверят, а сделать призрак видимым он не может. Если только… Нет, это слишком опасно. Не только для него самого, но и для Наты. Кто знает, что произойдёт, если он снимет кольцо и предложит надеть ей? Ладно, если просто смена хозяина и передача призрака (хотя сама мысль об этом вдруг воспринимается удушающе тяжело). А если это против правил? А если кто-то из них пострадает или даже погибнет?.. Нет, с кольцом такое не прокатит. Если бы Ваня не был склеротиком, можно было бы подтвердить свои слова фактами из его детских лет или какой-то подобной лабудой. Но верить в его слова после того, как день рождения (тот самый, который «наверное, летом»), оказывается за день до Нового года… Нет уж. Это тоже не тот вариант. Вот только Гилберт всё равно не может отступить. Эта навязчивая идея как непрестанный зуд: завтра день рождения Вани, нужно что-то предпринять, иначе… Иначе — что?.. Гилберт сам не знает. Просто чувствует, что может упустить что-то важное. Ему нужно попасть на могилу. Нужно и всё тут. Может, там в свой последний, несостоявшийся день рождения призрак сможет обрести покой. Может, хотя бы он сможет стать хоть отчасти счастливым. — Какого хрена ты снова здесь?! Наступления из тыла он никак не ожидал. Ната как раз поднимается на лестничную клетку, к тому же не одна. Позади неё девушка, кажущаяся смутно знакомой. — Ната, — одёргивает её знакомая незнакомка, вымучивая вежливую улыбку. Точно, она была на фотках — Ольга, старшая сестра. Да она и сама как призрак, лишь блёклая тень той солнечной девушки, чью страничку он изучал. — Ты, наверное, Гилберт. Зайдёшь? — Нам не о чем с ним говорить! — пытается вмешаться Ната, но сестра её не слышит. — Пойдём. Я сделаю чай, ужасно замёрзла. Максимально неловко сидеть на кухне вчетвером, потеряв все темы для разговора. Смешно даже подумать, что всего пять минут назад Гил собирался выдать всё в лоб. Возможно, с Натой это и прокатило бы, но Ольга… От мысли, что это причинит ей боль, становится больно самому. Ваня неуверенно касается её плеча, будто желая приободрить, утешить хоть немного, и не убирает руку даже зная, насколько всё это бесполезно. Они не видят его, он не способен с ними нормально попрощаться. Вся эта невстреча лишь причиняет им новую боль. «Очень плохая идея» — глупая, жестокая мысль, бередящая едва подсохшие раны. — Я… просто проезжал мимо, — Гилберт зачем-то пытается оправдаться. Сам не знает, зачем, но это кажется лучше, чем продолжать сидеть в тишине, наблюдая за паром слишком горячего чая. — Не хотел вас… — Нет-нет, всё нормально, — перебивает его Ольга, всё так же вымученно улыбаясь. — Ваня, к сожалению, мало рассказывал нам о своей жизни. Мы о тебе почти ничего не знаем, — совсем ничего, если говорить честно — ведь с Ваней-то он познакомился уже после смерти. — Значит вы встречались? — Это довольно сложно объяснить… — Гилберт бросает беглый взгляд на кольцо, затем на «дополнение» к нему. Сказать искренне? Соврать, чтобы не ранить их ещё больше?.. Внезапно Ольга тихо смеётся и качает головой. Когда она снова смотрит на Гилберта, улыбается уже искренне. — С ним невозможно «просто». Я понимаю, поверь. — Невозможно «просто»? — похоже, Ваню это немного задело. С преувеличенной обидой он отсаживается подальше от них обоих, оказываясь рядом с Натой. Она, перехватив взгляд Гилберта, внезапно взрывается. — Какого чёрта?! — Ната… — И что, мы сейчас поплачем друг у друга на плече, посочувствуем и разбежимся?.. Да кто он вообще такой?! Он ни разу не навестил его, а теперь вот так просто заявляется и… — Ната, — повторяет Ольга твёрже, и это не успокаивает, но заставляет замолчать. Самое ужасное — её гнев вполне оправдан. Будь всё действительно так, как это выдаёт Гилберт, он бы типа вроде себя и на порог не пустил. — Меня не было в городе. Я, как узнал, сразу приехал, — такое себе оправдание, но другого у него нет. — Где он похоронен? Сёстры удивлённо переглядываются. Молчат мучительно долго, хотя, вряд ли дольше пары лишних секунд. — Нигде. Он в больнице. В коме, — мягко отвечает Ольга, беря Гилберта за руку и легонько сжимая в попытке приободрить. — Врачи говорят, что шансов практически нет, — добавляет она совсем тихо. — Но мы не позволим его отключить! — Ната явно продолжает старый спор, начавшийся задолго до появления незваного гостя. — Братик сильный, он… он справится. Он обязательно выкарабкается! — Жив?.. — с трудом выдавливает Гил, пытаясь поймать взгляд Вани, надеясь хоть на какие-то объяснения. Вот только он выглядит ещё более потрясённым, бормочет что-то вроде: «Так кто же я, если не призрак?». — Тебя это сейчас волнует? — Что? Лишь по ошарашенным взглядам сестёр, Гилберт понимает, что заговорил вслух. — Простите, я… я не знал. Мне сказали, что… Я думал, что он… — тяжело связно объяснить то, что и сам понять не можешь. Благо, девушки понимают всё по-своему и не требуют от него ничего. Даже не пытаются выставить за дверь — уже достижение. Сомнительное, но всё же. Просидев в тишине довольно долго, выпив остывший безвкусный чай, Гилберт осторожно спрашивает, даже не надеясь: — Можно к нему? Ната плотно сжимает губы, чтобы сдержать очередной поток брани. Гил её понимает, правда. Он им никто, а это, всё же, личное. — Может… может, это сработает? — внезапно восклицает Ольга. Она взбудоражена до такой степени, что не может связно выразить свою мысль. — Если он действительно тебя любит, может быть, его душа откликнется, и… — Антинаучный бред, — фыркает тот, кого, согласно заверениям этой самой науки, и вовсе не существует. — Оля! — вторит ему младшая сестра. — Он нас не слышит, а этого… Гилберта, должен? По Ольге видно, что она хочет возразить ей. Но вместо этого девушка обращается к Гилберту: — Оставь свой номер, мы обсудим это, и я перезвоню. В её глазах светится надежда, и до чего же мучительно осознавать, что это всё будет зря.

***

Дома привычно тихо, и сейчас у Гилберта нет никакого желания разбавлять эту тишину монотонной болтовнёй телевизора. Равно как нет больше никаких иных желаний. Хочется только провалиться в сон без сновидений, забыться до утра, потому что он больше не в силах думать. Думать о том, что завтра всё так или иначе закончится. Думать о том, у него и у Вани — у них обоих — ещё может быть шанс. Крохотный, мизерный шанс на то, что о чём ещё утром запрещал себе думать. — Знаешь, я должен тебе кое в чём признаться. Гил чуть поворачивает голову, Не-призрак лежит на второй половине кровати, так близко, что они даже соприкасаются. Вот только ни один из них этого не чувствует. — Вряд ли есть что-то способное переплюнуть то, что ты у нас, оказывается, живее всех живых, — усмехается Гилберт, прикрывая глаза. — Я соврал про кольцо. Дышать становится тяжело. — Ты к нему не привязан, а таскаешься за мной из-за личных извращенческих мотивов? Свести всё к шуткам не выходит. Ваня убийственно серьёзен, да и тема сама по-себе не из простых. С ним ведь невозможно «просто». — Оно не способно тебя убить. Я выдумал это, чтобы ты его не выбросил. — И через пять минут я не умру, — ответ и так очевиден: ни через пять минут, ни через день, ни через годы. Если, конечно, не настанет его время. Гилберт понимает это, но не может реагировать. Сил на это больше нет. Осталась лишь тяжёлая апатичность, безразличие к дальнейшим откровениям. — Зачем ты вообще врал? Ваня молчит долго. Кажется, что он уже не ответит. Но нет: — Когда ты его снимаешь, я словно перестаю существовать. Всё вокруг меня погружается в беспросветный мрак. Я словно глохну и слепну до тех пор, пока ты снова не надеваешь его. Оставаться одному во мраке… страшно. Страшно осознавать, что ты и не существуешь вовсе как отдельная личность. — Почему нельзя было сказать сразу? — Гилберт открывает глаза, чем застаёт призрака врасплох. Нематериальная рука замирает на его щеке, а сам Иван немало сконфужен. — И почему сейчас решил разоткровенничаться? Не боишься, что я вышвырну кольцо в окно и спокойно продолжу жить в своё удовольствие? Нет, Гилберт так не поступит. Они оба это знают, поэтому на последние вопросы вовсе и не нужны ответы. А вот на первый… — Сначала я был напуган. Положиться на первого встречного? Извини, но тебе я бы и кактус поливать не доверил, не то что свою жизнь. Вернее, смерть… Неважно, ты понял меня. — Ваня делает вид, что собирается пихнуть Гилберта, чтобы тот перестал ржать, но вместо этого вдруг придвигается ещё ближе. Он убийственно серьёзен. Пришло время для по-настоящему серьёзного разговора. Вот только сам начать его он не может. — Знаешь, если всё закончится хорошо, мне будет тебя недоставать. Может, мы продолжим общаться? Не так, конечно, как сейчас, но всё же. — Ты всё-таки влюбился, — сухо подмечает Ваня. — Ну я же предупреждал. — Так ты ведь не мертвец. — Без пяти минут. Возможно, меня ждут годы комы, а лишь потом — смерть. — Вот какого хрена ты такой пессимист? — Я реалист, Гилберт. Чудес не бывает. — Сказал призрак. Ваня вздыхает, качает головой, не в силах подобрать слов, и вдруг улыбается. — Ты невозможен. — Ты даже больше. Ну, с научной точки зрения, — ухмыляется Гил, а затем с максимально равнодушным видом, избегая смотреть на собеседника, небрежно бросает: — Так что, сходим куда-нибудь, когда ты станешь видимым? — Я не против. — Ещё б ты был против. Вечно пялишься на меня, пока я сплю. Это жутко. — Гилберт. — Ваня смеётся, хотя в его голосе и слышаться нотки укора. Молчание после этого больше не кажется таким тяжёлым. Вечер даже начинает казаться приятным. Ровно до того момента, как он выдыхает едва слышно, так отчаянно, что сердце сжимается от боли: — Я хочу жить. Гилберт, не в силах больше сдерживаться, чуть поворачивает голову. Встретившись взглядом с Ваней, тяжело сглатывает, чувствуя, как слезятся глаза. Хороши же они оба, ничего не скажешь. — Так глупо… — Ваня запоздало прикрывает глаза рукой, чтобы Гилберт не видел его слёз. Как же ему, должно быть, тяжело. Получить ещё один шанс, но при этом запрещать себе надеяться на чудо. Ведь если он поверит, если только допустит мысль, что всё ещё может быть хорошо… Разве это не сломает его окончательно, когда всё в очередной раз пойдёт наперекор их надеждам?.. — Этого не может быть. Я не могу вот так просто разговаривать с тобой. Ты не должен меня слышать. Это неправильно! — Как по мне, — медленно произносит Гилберт, тщательно подбирая слова, — это самая правильная вещь, что происходила со мной когда-либо.

***

— Это нихера не работает. Гилберт нервно прохаживается по палате, не в силах остановиться и посмотреть на Ваню. Нет ничего общего между бледным бессознательным парнем, лежащим в окружении кучи проводов и мудрёных приборов, и сидящим на краю его койки призраком, выглядящим гораздо живее. Вообще, удивителен сам факт того, что их — его — пустили сюда. Но то, что сёстры вышли, позволив им побыть наедине, кажется практически чудом. Но, к сожалению, совсем не тем чудом, на которое Гилберт рассчитывал. — Можешь снять кольцо? — Ваня уже пробовал войти в своё тело, и это не сработало. У них вообще не было особых надежд именно на это. А вот два других варианта… если не помогут они, не поможет уже ничто. Оба это чувствуют, но не хотят признавать вслух. Когда Ваня ложится, полностью совпадая со своим телом, Гилберт осторожно стягивает кольцо с пальца. Ничего не происходит. Ладно, никто и не ждал, что это сработает. Всё путём, есть ещё одна попытка. И она не может не сработать. Иначе зачем вообще всё это? Зачем мирозданию в лице того старого хрена вообще было их сводить, если всё непременно должно закончиться смертью? Но откуда он мог знать, что Гилберт не только проникнется симпатией к призраку, но и найдёт родных Ивана, да ещё и добьётся права навестить его в больнице? Разве что… Нет. Нет, это уже слишком. Хотя, существование призраков тоже не назовёшь нормальным. Так почему бы той старухе с косой — пардон, тому старому херу — не развлекаться сводничеством?.. Абсурд. Но такой абсурд, в который хочется поверить. Ведь тогда у них действительно есть шанс всё исправить. Если только это не изощрённый способ заставить страдать, сначала даровав, и тут же отняв надежду. — Ну что, попытка номер три? — хрипло произносит Гилберт, с трудом подавив ком. — Подожди, — спешно произносит Ваня, жадно вглядываясь в его лицо. Возможно, это последние мгновения перед его смертью. Теперь уже окончательной. — Хочешь насладиться моментом? — усмешка выходит совсем невесёлой, но Ваня этого словно и не замечает. Предельно собран, предельно напуган. Они оба. — Если случится что-то не то… — Даже не думай прощаться. На крайняк вернёшься призраком и будешь всю жизнь трепать мне нервы. — Я рад, что кольцо купил именно ты. Спасибо. — Пока не за что. Готов? — Нет. — Отлично. Кое-как уняв дрожь, Гилберт снимает с себя кольцо. Немного помедлив, давит глупую усмешку, предвестницу грядущей истерики, и всё же надевает кольцо на безымянный палец Ивана, благодаря всех богов за то, что он этого видит и не слышит. — Как там говорится? «…пока смерть не обручит нас»?.. Возможно, ему лишь кажется, что в ответ губы едва заметно дёргаются, будто Ваня не только слышит, но и пытается улыбнуться, принимая его клятву.