На одну ночь

—Ты как? — Гин обеспокоенно берет трубку, пытаясь понять, что стряслось, и нужно ли приезжать к Осаму (и не важно, что звонил Дазай в три ночи). —Херово. Мягко говоря херово. — покрутив в пальцах тонкую длинную сигарету, Дазай все же решается на первую затяжку. — Мне же это, без наркоты сказали, а тут кошмары мучают…— парень слабо улыбается и ерошит волосы, словно Гин увидела бы этот жест — Тяжело в общем, ну, думаю, ты понимаешь. —Что тебе раньше помогало справиться с желанием употребить? —Ничего, просто брал и употреблял. А что должно от этого помочь? —Не знаю, блять! На телефоне три процента, давай я приеду. —Не нужно, я ж не маленький мальчик, чтобы ты не думала, даже шнурки сам завязывать умею. — смеётся Дазай — Короче нормально все будет, не переживай. —Ага, за тебя если не переживать, ты на следующий день откинешься. —А вдруг даже неделю продержусь? —Вряд ли, ладно, ты уверен, что мне не приезжать? —Уверен, мамочка Гин. —Ну как хочешь, а за мамочку получишь в следующий раз. Дазай швыряет телефон на другой конец кровати и делает глубокую затяжку. Не то. К тому же он совсем немного соврал, хотя бы потому что понимал — «нормально» все не будет. В нем полбутылки красного полусухого, подаренного Кое и, боже, единственное чего хочется — завершить расслабление лёгкими веществами. Сорваться хочется, мысли о кайфе вызывают небольшую дрожь в руках и всем теле. Потушив окурок, Осаму идет к комоду. «Не сдохну ведь, ну а если и сдохну, хер бы с ним.»—думает Дазай, доставая косяк. Специфический запах бьёт в нос и парень немного кашляет. Он взял то, что просто попалось под руку. Зря. Вязкое расслабление растекается по телу и Осаму практически перестает чувствовать конечности, после ещё нескольких затяжек начинает темнеть в глазах. Вдохнуть полной грудью не получается и это пугает, пугает не на долго, а лишь до осознания, что товар слишком сильный. Мысли перестают быть связными, но чувства даже малейшей паники нет — не в первый раз такое. Голова тяжелеет. Большими усилиями Дазай тушит косяк о пепельницу, стоящую рядом с кроватью, затем откидывается на кровать. «Бля, а Огай скоро приедет?» — последнее, что проскочило в голове.

***

В ушах шумит, а голова раскалывается, больно даже приоткрыть глаза, но Осаму понимает, что уснул (отключился?) в другой позе. Издав тихое и невнятное мычание, он все же немного приоткрывает глаза. Радуют всего две вещи — кто-то заботливо закрыл шторы и от яркого света не хочется лезть на стену и это, слава богу, не больница, а родная спальня. —Хорошо ты меня встретил. — смеётся Огай. Шатен не видит его, но может поклясться, что мужчина немного щурится, как хищник, и оглядывает Осаму довольным, голодным взглядом. Собрав остатки воли в кулак и засунув поглубже желание покрыть головную боль отборным матом, Дазай старается собрать в голове пару связных по смыслу предложений, которые могли бы его оправдать, но вместо этого получается лишь тихое, немного хриплое «прости». Мужчина обходит «добычу» и садится напротив кровати на корточки, смотря на Дазая так, что у второго дыхание перехватывало. Сухой грубоватой ладонью без белоснежной перчатки берет шатена за подбородок и прячет за хищным взглядом восхищение, восхищение этой порочной красотой, желание брать и трахать, оставить на шее кровавые засосы, чтобы все видели кому принадлежит эта красота. —Я переживал. — холодный, абсолютло бесчувственный голос, словно лезвием режет затянувшуюся тишину. —Ты злишься? — в какой то мере испуганно и удивлённо, Огай никогда не показывал при нем своего, даже малейшего, гнева, так что парень не знал, что делать и как себя вести. —Нет. Я просто переживаю за твою жизнь. И сколько ты вчера выпил? А употребил? А знаешь ли ты, чем это может закончиться? «А знаю ли я, с каких пор меня в принципе волнует жизнь Дазая?» — мысленно закончил мужчина. Молчание в ответ злит ещё больше, так что Мори встаёт и уходит на кухню. Осаму не знает почему, но ему хотелось встать, несмотря на ноющие кости и жутко болящую голову, и пойти за мужчиной. Извиниться, сказать то, что в таких ситуациях говорят людям, которых любят. Но разве они друг друга любят? Нет, нет, нет и ещё раз нет, Дазай не мог его полюбить, он в принципе не мог кого-либо полюбить. И ведь кажется, было не за что. Осаму не мог полюбить человека просто за хороший секс. Но разве было что то кроме секса? Да сколько они вообще друг друга знают? Три-четыре месяца от силы. Дазай мало знал о любви, но пытался убедить себя тем, что если бы любил, он не смог бы изменить, не смог мы сделать ещё кучу вещей, которые сделал. Или смог бы? Он не знает. Тот Осаму, который умел любить, исчез ещё очень давно, в крайнем случае сам Осаму так думал. Через силу встав, парень идёт в ванную, умывается, взгляд на несколько секунд останавливается на большом зеркале — синяки под глазами, спутанные волосы и мятая растянутая футболка, которая не закрывает худых выпирающих ключиц, бледная кожа, Дазай раздражённо отводит глаза. Он не любил видеть себя таким. Он ненавидел себя таким ощущать. Осаму слышит хлопок двери — Мори уехал. Реакция мужчины была парню непонятна, с каких пор его волнует Дазай? Ещё больше было непонятно, почему Дазай чувствует себя виноватым. Снова хлопок. Удивление уходит спустя пару секунд, когда Осаму слышит знакомый голос. —Где ты, чёртов наркоман? Я тебя сейчас убью и плевать что меня уволят.— орет на всю квартиру Гин. Дазай попытался натянуть улыбку. Не получилось. Девушка, залетев в ванную, оглядывает Осаму, в какой то мере даже сочувственно, — И вот скажи мне на милость, зачем? На тебя смотреть страшно, я не Огай, на болезненный видок у меня фетиша нет и вообще… —Он тебе рассказал? —Да, сказал прийти, вставить тебе пиздюлей и присмотреть, дабы ты не сдох.—оценив состояние парня ещё раз Гин сжалилась, — Ладно, схожу сделаю тебе кофе. —Спасибо.— выдыхает Осаму. Дазай прикладывает холодные пальцы к вискам и пытается прийти в себя. Дазай думает, что если бы не Акутагава, он бы уже сдох где-нибудь. Дазай действительно благодарен.