Безумный год или обратная сторона жизни

Быстро собравшись, Филипп вышел из дома, чувствуя себя еще более опустошенным. Внутри него все кипело: гнев, обида, боль. Он пытался отвлечься, погружаясь в мысли о работе, о предстоящих проектах, но все это казалось бессмысленным. Филипп понимал, что сейчас ему нужен отдых, но как можно было расслабиться, когда внутри бушевала буря? Он решил заранее поехать в театр, но по пути заехал пообедать в ресторан. Сидя за чашкой кофе, он смотрел в окно, не видя ничего вокруг. В голове проносились воспоминания о счастливых моментах, о смехе и радости, которые теперь казались далекими и нереальными. Филипп достал телефон и написал сообщение своему другу. Он знал, что тот выслушает и поддержит, но слова застряли в горле. Он просто отправил короткое «Привет» и положил телефон обратно на стол. Закончив обеденую трапезу Фил поскорее поспешил к своему спорткару, заведя мотор своего железного зверя он помчался к своему на ближайшее месяцы месту работы - Театру Эстрады. Несмотря на то, что до начала спектакля было более трех часов, число поклонников дежуривщих здесь, кажется круглые сутки, не становилось меньше. Фил припарковал свой спорткар на отведенное место и, выйдя из машины, почувствовал на себе любопытные взгляды. Пройдя мимо толпы поклонников, он вошел в театр, где уже вовсю шла подготовка к вечернему спектаклю. Актеры настраивались, гримеры колдовали над образами, а техники проверяли звук и свет. Фил поднялся на сцену и окинул взглядом своих коллег. Они выглядели сосредоточенными и готовыми к выступлению. В воздухе витало напряжение, быстро окинув взглядом всех присутствующих, не нашел Стоцкую. В длинном коридоре он искал своего директора, чтобы узнать, где же Настя. Наконец увидев его в конце коридора, Киркоров поднял руки и громко вопросил:   — Гена, что-то, блядь, я не понял, где она? — его и без того большие глаза стали ещё шире от удивления.   — Филипп, давай не будем обсуждать это при всех, — спокойно ответил Рыбак, пытаясь успокоить своего начальника — Давай лучше поговорим у тебя в гримерке. Войдя в свою просторную, светлую гримерную комнату, Филипп не мог сдержать эмоций. Его голос звучал гневно, а взгляд был устремлен прямо на собеседника. — Нуууууу, я тебя слушаю, — резко бросил он. — Сегодня днем она пришла ко мне и написала заявление на недельный отпуск, — начал Геннадий, стараясь говорить спокойно, но его голос все же дрожал от напряжения. — Ну, в конце концов, она работает каждый день третий месяц подряд. Человек имеет право на заслуженный отдых. Филипп, не дослушав, взорвался: — Какого черта ты решаешь такие вопросы без меня? Кто дал тебе это право?! — Он повысил голос, его лицо покраснело от гнева. — Ты не забыл, у кого ты работаешь? Кто тебе платит зарплату? А?! Гена попытался успокоить его: — Ты забываешь, что крепостное право отменили у нас в 1861 году! Тем более если человек просит отпуск по медицинским показаниям... Услышав это, Киркоров заметно занервничал. Его лицо стало еще более напряженным, а глаза забегали. — Что она сказала? Чем она больна? — пытаясь вывведать у директора не проболталась ли она о своей беременности Геннадий, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля, решил сменить тактику. — Конкретного ничего не сказала, лишь сослалась на плохое самочувствие, головокружение и тошноту, — ответил он, стараясь говорить как можно спокойнее. — Думаю, это непременно связано с переутомлением. И если ты, Филипп, не хочешь потерять ее насовсем из нашего спектакля, то, думаю, тебе нужно выдохнуть и принять это как должное. Но Киркоров не собирался успокаиваться. Его голос стал еще более жестким: — Я не буду ни с кем играть, кроме неё! — вскричал он. — Пока ты не приведешь ее сюда, этот ебанный спектакль не начнется! Ясно?! Пошел вон! — показав пальцем на входную дверь, Филипп выпроводил Рыбака из своей гримерной комнаты. Когда дверь за ним закрылась, Киркоров остался один. Его сердце все еще бешено колотилось, а в голове крутились мысли о том, что же заставило Стоцкую так смело поступить. На часах оставалось всего несколько минут до начала спектакля, когда в дверном проёме вновь появился бледный директор Киркорова. Гена чувствовал себя на грани: сердце колотилось в груди, губы пересохли, а мысли путались. Он не знал, как сообщить своему боссу о печальной новости.  Киркоров, увидев Гену одного, вспыхнул гневом. Его чёрные глаза сверкнули, как угли, а голос стал похож на раскаты грома. Но делать было нечего нужно говорить и тогда немного набравшись смелости, сделав голос более решительным и твёрдым он сообщил - Филипп, Настя не сможет принять участие в сегодняшнем спектакле, под вопросом и дальнейшее её участие в мюзикле — Если так, то я тебя нахуй увольняю за профнипригодность! Я тебе блядь ясно сказал: если Настя не выйдет на сцену сегодня — спектакля не будет! И неустойка тоже на твоих плечах! — Фил был в ярости.  Рыбак молчал, но в его душе бушевал пожар. Он не мог больше терпеть все выходки этого в край зазвездившегося человека, который только и делал, что унижал своих подчинённых.  Наконец, Гена не выдержал. Его терпение лопнуло, и он взорвался:  — Слушай, я тоже умею ругаться матом, и если ты всё равно меня уволил, то я скажу то, о чём молчал долгое время. Ты конченный эгоист! Ты живёшь только своим «хочу», тебе плевать на всех вокруг! Именно поэтому от тебя ушла жена! Стоцкая не может играть, потому что она в реанимации! А теперь делай что хочешь! Мне плевать на твои долги, на твою личную жизнь и на тебя самого! — резко развернулся и направился к выходу, хлопнув дверью так, что стены задрожали.  Но его путь к свободе преградил начальник охраны Киркорова. Вежливо, но твёрдо он попросил его вернуться для продолжения разговора. Гена понимал, что так просто от него не отстанут, и решил вернуться.  Филипп стоял в центре комнаты, чувствуя себя потерянным и беспомощным. Он был шокирован наглостью Рыбака, который не постеснялся выразить своё мнение, несмотря на последствия. Но больше всего его мучил страх за Настю. Что же с ней случилось? Почему она оказалась в реанимации? Эти вопросы терзали его душу, заставляя сердце сжиматься от тревоги. — Извини, я был неправ. Вспылил, нервы на пределе. Слишком много всего навалилось. Что с ней? Почему она в больнице? — волнение захлестнуло Киркорова, и он попытался скрыть его, говоря тихо и спокойно, но в его голосе всё равно слышалась тревога. — Филипп, я понимаю, что ты сейчас переживаешь не лучший период. Но перестань так вести себя с теми, кто не делает тебе ничего плохого. Вокруг тебя много людей, которые любят, ценят и переживают за тебя. Не дав ему договорить, Филипп резко перебил: — Что с Настей? Она в порядке? Директор тяжело вздохнул, словно сдерживая эмоции: — Я не знаю. Она не сказала мне. Филипп, прошу, отключи сейчас весь свой пыл и выйди на сцену. Замена для неё уже готова. Подумай о зрителях. Они не виноваты в твоих бедах. Они ждут увидеть своего кумира, человека, которым привыкли восхищаться. Филипп замер, пытаясь осознать услышанное. Его сердце билось как бешеное, а в голове крутились тревожные мысли. Он знал, что должен выйти на сцену, но сердце разрывалось от беспокойства за Настю. За кулисами раздался звонок, и все начали занимать свои места. Фил занял свою позицию. Он был готов к тому, чтобы подарить зрителям незабываемые эмоции и оставить след в их сердцах. Когда занавес поднялся, зал погрузился в тишину. Свет медленно начал гаснуть, оставляя только сцену и музыкантов. Киркоров взглянул на своих коллег кивнул им, давая знак начинать. Первые аккорды зазвучали, и зал наполнился музыкой. Зрители начали аплодировать, Филипп почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Он знал, что впереди их ждет несколько часов чистого искусства, и был готов отдать все, чтобы подарить людям этот момент.