Зависимость

Светло улыбается: игриво, насмешливо. Поворачивает голову, оглядываясь, перед тем, как встать на четвереньки. В коленно-локтевую. Оттопырив задницу и призывно раздвинув ноги. Светло говорит: — Давай быстрее, пока Ванька не вернулся. Говорит, облизывает губы и снова улыбается. Охра, конечно, улыбается в ответ. Скалит острые зубы и забирается на кровать, туда, к Светло. Пока Ванька не вернулся. На секунду Евстигнееву кажется, что Светло сейчас расхохочется, позовет его. Скажет: «Поверить не могу, что ты купился на это.» Единственное, что говорит Светло: — Еще. Обращается он, конечно, к Охре. Ванька с Охрой делят одно тело и одного Светло. Уживаются друг с другом и трахают Фаллена. Это непросто, это дело привычки; Светло говорит так, будто не знает, что Евстигнеев может его слышать. Или так, будто ему откровенно плевать, что Евстигнеев его услышит. Он обращается к Охре, просит его быстрее, и Охра охотно исполняет его желание. У Охры заостренные зубы и тентакли. Ванька думает, что Светло просто извращенец, если ему нравятся подобные вещи. В том, что ему нравится, не приходится сомневаться: его стоны Ванька слышит слишком хорошо. Слышит и не может даже пошевелиться, запертый в собственном теле, оттесненный Охрой. У них соглашение: Ванька утром, Охра — всю ночь. Им не нужен сон, зато нужен Светло. Ванька не сдает себя вместе с Охрой, Охра не дает ему умереть. Светло сказал как-то, что тентакли — это приятные бонусы. Евстигнеев смотрит — не хочет смотреть и не может отвести взгляда от Вани Светло, обнаженного, подставляющегося навстречу щупальцам. Те, что потоньше, оплетают его лодыжки и запястья. То, что потолще, проталкивается в задницу. Скользкое, извивающееся, Ванька представляет, как оно ощущается внутри — и больше всего на свете хочет этого никогда не знать. Охре нравится трахать Светло, нравится, как он стонет, нравится, как полузадушено он хрипит, когда одно из щупалец сжимается вокруг его шеи. Асфиксия. Ванька всегда знал, что Фаллен — ебаный извращенец. Ванька слышит, как Светло зовет Охру, хрипло, отчаянно, как пытается дергаться. Ванька может слышать и слушать, но не может чувствовать — одно сознание, вытесненное на задворки, запертый в клетке, в теле, которым не может повелевать половину суток. Светло вот-вот кончит, Ванька научился это видеть. Щупалец становится больше, кажется, они оплетают все тело Ванечки: сжимают, ласкают, гладят. Щупальце обхватывает, обвивает его член, оборачивается по всей длине, сжимая. Ванька смотрит, Ванька не может не смотреть. Кончик щупальца проникает в рот Светло; Ванечка то ли сосет его, то ли просто целуется, как с языком. Евстигнеев почти привык к такой картинке, если к этому вообще можно привыкнуть. Охра не демон, так он ему сказал. Евстигнеев, на самом деле, понятия не имеет, кто такой Охра: когда-то, в самом начале, пытался расспросить, но после оставил попытки. Он все равно не добьется ничего путного. Охра это Охра: существо, что делит с ним одно тело и одного Светло. Ванька не ревнует. Было бы кого и было бы к кому; но если бы у него был выбор, он предпочел бы не быть каждый раз наблюдателем секса Светло и Охры. Фаллен кончает, вздрагивая всем телом, почти хныча — от боли и удовольствия. Оно смешивается, и становится совершенно невозможным отличить одно от другого. Ванька же говорил: Светло — извращенец. Охра кусает Ванечку сзади в шею, прикусывает в кровь те долгие несколько секунд после оргазма. Способ Охры дать понять: он здесь, он рядом, он держит его. Будто стискивающих все тело Светло тентаклей недостаточно. Сам Охра остается без оргазма, как и всегда: говорит, ему не нужно. Ванька подозревает, что Охра его трахает из чистого альтруизма. Ванька не понимает ни Охру, ни Светло. Ванька не хочет их понимать. Ванька не хочет на них смотреть и не хочет их видеть. Впрочем, выбора у него все равно нет. Щупальца возвращаются в тело Охры неохотно, будто он совсем не горит желанием отпускать Фаллена. Может, и не горит, но у Охры осталось мало времени, а чем меньше времени, тем хуже Охра контролирует тентакли. Светло все пытается отдышаться, глотает воздух, не открывая глаз. Сейчас, обессиленный и расслабленный, Светло не может перестать улыбаться. Сначала Евстигнеев тоже делает вдох. Сначала дышит, а потом понимает, что дышит. Евстигнеев, не Охра. Чувствительность возвращается постепенно. Контроль. Свобода. Первое, что делает Ванька, когда понимает, что может это сделать: закрывает глаза. Ни сна, ни забытия. Ванька вслушивается в рваное дыхание Светло. Он говорит: — Иди сюда. Светло говорит. Думает, что Ванька не слышит, или что Охра все еще с ним, хоть и убрал тентакли. Евстигнееву хочется свернуть Светло шею или проблеваться. По крайней мере, последнее он может себе позволить. Ванька не ревнует. Его просто бесит до дрожи эта ситуация вся. — Это я, — Ванька почти сплевывает, сползает с кровати. Ноги все еще плохо слушаются, так, словно он отсидел их. Нормально. Еще пару минут, и это будет незаметно. Охра молчит, запертый в теле Ваньки, и на сей раз Охра даже не задает своего обычного вопроса после секса со Светло. «Тебе было неприятно?» А как ты блин думаешь? Ваньке хочется прикусить язык, хочется затянуться никотином, хочется курить две или три подряд. Он знает, что это не поможет, знает, как сильно его трясет, знает, что Охра ненавидит, когда он курит — и от этого желание закурить становится сильнее. Светло поворачивает голову, смотрит на Ваньку лениво и сонно. — Я знаю.