Соревнование

      Шома медленно, словно раздумывая над дальнейшими своими действиями, склоняет голову на бок, когда Юдзуру, подойдя сзади и встав вплотную, едва не касаясь грудью лопаток, забирается длинными тонкими пальцами под свободную кофту и прикосается к соску.       В определённый момент в прошлом их отношения приобрели довольно странную форму: они встречались, трогали друг друга, спали, но уже не проводили время вместе, как тогда, когда всё только начиналось. Может, они повзрослели, а, может, дело было вовсе в ином: притёрлись, смирились, разбежались. Прокладывать какое-либо подобие совместного пути смысла ни один, ни другой не видел, поэтому, после разлада полтора года назад, делиться чаяниями и надеждами друг с другом перестали. Если не считать за это прошлые национальные, когда в итоге оба перегрелись от совершенно дурацких эмоций и заперлись в номере на сутки.       Вот, да. Не считая этого… они и не виделись этот год.       Шома, осознав собственную тоску, откинул голову Юдзуру на плечо, прикрыв глаза и позволяя себе принять эту ласку. Тот припал к его шее губами и обхватил поперёк торса, задрав кофту.       Повернул голову и открыл глаза. Поглядел на Юдзуру… на Юдзу-куна.       Как же он давно его не видел… Соскучился.        – Я думал, ты не любишь перед… – говоря о соревнованиях, произнёс Шома, разглядывая дрожащие ресницы и вранового тона волосы. Захотелось зарыться в них носом.        – Я хочу побыть с тобой. Можно обойтись без ехидства?       Шоме вдруг показалось, что говорил Юдзу-кун это каким-то странным, прибитым словно, голосом. Решил ничего не уточнять: отбрасывая априори неизвестное, можно предположить, что Юдзу-куна всё ещё поколачивает внутренне от прошлогодних национальных.        – Давай сядем. Ты стоять, согнувшись, устанешь.       Юдзу-кун только крепче сжал его в объятиях, а потом кивнул, шумно выдохнув в основание шеи. Горячий воздух его лёгких осел тонкой испариной. Они опустились на скамейку: объятия не разрывая.       Юдзу-кун молчал. Молчал и дышал, уткнувшись Шоме в плечо и плотно сжав губы. Открывал глаза, глядя куда-то в пустоту то с печалью, то с яростью, закрывал их, тёрся носом о рельефы шеи. Шома достал из кармана телефон и быстренько отписался Стефану, что он тут застрял и пусть тренер его не ждёт. Юдзуру подорвался и поцеловал Шому в ухо, опустив одну из рук и схватив за бедро.       Это возбуждало. Даже против воли, возбуждало.       С Юдзу-куном у Шомы давно секса не было… а то, что случилось разок без него, особо и сексом-то не назовёшь. Всё равно, блин, о нём все мысли оставались.       А, может, и не “блин”, может, и здорово это.       Рука скользила по бедру, цепляясь за кожанные вставки штанов. Шома повернул голову, посмотрел на Юдзу-куна: не совсем было понятно, чего именно он хочет. Ведь обычно, если планировались обнимашки, не бывало таких прикосновений, а если планировался секс, то не бывало таких пауз и такой… Шома даже не мог это правильно назвать. “Погружённости в себя”, наверное.        – Чего ты? – Спросил он напрямую. Юдзу-кун посмотрел прямо в глаза. Честно сказал:        – Не знаю. И хочу, и не хочу.        – Ты вообще обычно перед соревнованиями не… это не ехидство, я серьёзно.        – Да, – согласился он, отведя-таки взгляд, – я терпеть не мог, когда ко мне цеплялись с этим перед или во время соревнований.       «А в этот раз вот так», – подумал про себя Шома. «В этот раз всё вообще не так, я вот тоже так и не понял, что реально соревнования. Забыл, как это».        – Может, мозг ещё ничего не понял, – предположил он, исходя из собственных ощущений. – Или тело.       Юдзу-кун посмотрел на него и проговорил:        – Может. У меня чувство, что я не помню, что должен делать. Тренировка нормально прошла…        – И мозг вдруг спросил у тебя: а откуда все, ведь год в одно рыло катались?       Юдзу-кун усмехнулся:        – Хах, наверное. Понятия не имею, как настроиться. Это при том, – поднял брови он, – что я готов. Не абсолютно, конечно, но именно выступить.        – Но не можешь заставить себя почувствовать соревнование?        – Не могу ввести себя в нужные эмоциональные кондиции. Ничего не понимаю. Всё не так. А вот ты зато в порядке.        – А мне всё равно, – пожал плечами Шома. – Я радуюсь тому, что выйду на лёд. И всё.        – Я тоже.        – Заметно.       Он закатил глаза и шумно выдохнул, на что Шома ответил:        – Извини. Такова моя манера.       Юдзу-кун снова внимательно посмотрел на Шому и вдруг задал вообще неожиданный вопрос:        – Вот ты такой простой. А что я, по-твоему, хочу?        – Мне угадать?        – Сказать.        – Сбросить напряжение, не тратя энергии.       Юдзу-кун немного помолчал. Шома сказал почти наобум, просто надеясь попасть хотя бы в какой-то ответ “да” или “нет”, и опираясь вообще на всё то, что подсказывала ему степень понимания в общем-то непонимаемого Юдзу-куна.       Стопудов Юдзу-кун хикковал побольше, чем Шома. Вот уж кто действительно задупливается в четыре стены и не вылезает: у Шомы же всегда есть, чем освежить информационное поле вокруг. А Юдзу-кун развлекал себя учёбой, а потом… Фигурным, должно быть, катанием. Бесцельным и в гордом одиночестве.       Ни “да”, ни “нет” с уст Юдзу-куна так и не слетело, и Шома вдруг подумал, что он, возможно, всерьёз не знает, чего хотел и зачем пришёл. Не за сосок же разок ущипнуть.       Шома бросил взгляд через плечо на дверь. Конечно, они абсолютно точно последние оставались, но мало ли чего. Закусил губу. Вспомнил, с какой частотой “мистеру Ханю”, как ехидно обзывал его почему-то Ицуки, ветром надувает новые не всегда конструктивные настроения.       Поднялся со скамьи, взял свой чемодан и толкнул его чуть к двери. На всякий случай. Отметил, как Юдзу-кун проследил за его действиями взглядом. Вернулся, встал напротив и, присаживаясь перед ним на колени, произнёс, предвосхищая реакцию:        – Скажу вечером придти, до вечера в твоей голове с десяток новых тараканов образуется. По новой тебя понимай, – и придвинулся, разведя покорно расслабленные ноги чуть шире. Задрал его олимпийку вместе с футболкой и прижался губами к животу: запах-то не поменялся. Всё тот же гель для душа, всё то же мыло, всё те же желания. Юдзу-кун распрямился и откинулся спиной к стенке, выдыхая и хоть немного расслабляясь: Шома давно заметил, что ему нравятся поцелуи в живот. Очень нравятся.       Они его словно расслабляют, разнеживают, подплавляют.       Шома целовал, плавно спускаясь ниже, слушал, как выравнивается дыхание сверху.       Приспустил тренники, прижался сквозь ткань трусов к члену: нагретый, чувствительный, перетягивающий на себя всё внимание организма. Юдзу-кун царапнул ногтями скамейку. Шома поднял взгляд и увидел, что тот практически целиком ушёл в эту нежность: даже глаза были закрыты.       Красивый.       Юдзу-кун первый человек из плоти и крови, которого Шома вообще в своей жизни охарактеризовал как “красивый”. И не просто так сказал, лишь бы дать хоть какую-то характеристику, нет. Шома от Юдзу-куна взгляда оторвать не мог. От его движений, от его лица, волос, от улыбки, смеха, шеи с таким чётким, выпирающим острым кадыком, от линии его плеч, от рук, от изгибов тела и потрясающих ног.       Юдзу-кун – красивый.       Вообще и сейчас. Невероятно красивый.       Добавлять в мыслях ремарку про его абсолютно невыносимый идиотский характер Шома себе запретил. Ему самому хотелось… забыть навсегда тот скандал на ЧМ.       Хотелось бы вырвать из памяти и… стереть.       Шома стянул треники с Юдзу-куна ещё по-ниже, подцепив трусы и оголив немного ягодицы. Прильнул губами к члену.       Хороший.       Даже на вкус приятный. Такой, что его хотелось ещё. Он провёл языком от самого основания до головки, даже глаза непроизвольно прикрыл. Сквозь ресницы увидел, как Юдзу-кун заскоблил ногтями скамейку, обхватил губами, взял в рот, втянув щёки: Юдзу-кун даже выгнулся.       Нет, Шоме нравилось. Нравился и сам процесс, и ощущения нравились, и то, как это чертовски красивое тело на все его ласки реагирует… становясь ещё красивие. Впервые залез на него Шома, помнится, с этими же мыслями: невыносимо, слишком, дьявольски, треклято красивый. Поэтому хочу при свете, хочу сверху, хочу всё видеть. Позволил себе этим новые грани секса открыть, а потом понял, что именно с этой точки зрения любит смотреть на такие вещи больше всего.       Красиво в нём, в Юдзу-куне, было абсолютно всё. Каждая родинка, каждая бороздка межрёберная на теле, каждая обтянутая светлой тонкой кожей мышца, его хотелось рассмотреть детально и с абсолютно всех сторон. С тех пор, как Шоме в Пхёнчхане на эту тему крышу снесло, он со многих сторон успел на Юдзу-куна посмотреть.       Оскорбившийся, обиженный, рассерженный и оглохший до всех доводов здравомыслия, не желавший признать свою часть вины он, тем не менее, оставался красивым. Только красота эта вызывала желание плюнуть ей прямо в лицо за все слова, что отзвенели в том номере.       Шома, правда, плеваться толком не умел, а потом, в тихаря, пока ещё злился и обижался, даже пробовал.       Поругались они тогда здорово. Шома даже иногда, вспоминая ссору, жалел, что не шлёпнул его по лицу размашистой пощёчиной.       Отношения разорвали.       А потом это произошло. “Тебе у нас некуда больше расти, ищи себе тренера, достойного твоих способностей, вот тебе пара адресов, поезди, выбери, сюда не возвращайся, ничего мы тебе больше дать не можем”.       Ну и дальше, по грёбанной накатанной. Да так, что вся красота и вся злость, связанная с Юдзу-куном, забылась.       Напрочь забылась.       Основательно.       До того сообщения, которое Шома после Франции уже будучи в Шампери, получил.       Длинное, объёмное. С неизвестного номера, но очевидно, кем написанное. «Я порывался написать тебе с тех самых пор, как дверь за тобой закрылась...» – Шома не думал, что прочитает его всё. Не думал, что прочитает даже несколько раз.       И не думал, что ему ответить будет нечего.       Что он даже не мякнет ничего в ответ, просто завернётся в одеяло, заблокирует телефон и, отложив его экраном вниз, расплачется в подушку.       От всего и сразу.       А из чёрного списка основной профиль вынет только после национальных. Вместо ответа. После той ночи в номере.       Не признавшись даже себе самому, что всё ещё Юдзу-куна чертовски любит и, когда соревнование счастливое, то к Юдзу-куну в объятия очень даже хочется.       Он, собственно, не очень понял вообще, что с ними тогда было, может, ёбнулись оба немножко головой от результатов, но Шоме весь тот день и всю ту ночь, что они просто, не поднимая никаких вопросов и ограничивая разговоры всякими “подай полотенце” и “что на завтрак будешь?”, с перерывами на сон, еду и созерцание вида из окна, трахались, казалось, будто бы там, снаружи, командный 2017-го, или вообще какие-нибудь фэнтези он айс, а дальнейшие события и вся эта унизительная и оскорбительная ссора ему привиделась, не было её. И не будет никогда.       Потому что ну бред же. Ну всё же у них… нормально.       Только в конце Юдзу-кун всё подпортил. Спросил, простит ли его Шома и вернётся ли он к нему, тем самым подтверждая, закрепляя факт: ссора была, слова были сказаны, плюнуть-ударить-накричать хотелось.       Шома тогда молча ушёл. Почти как после ЧМ, только дверь закрыл аккуратно, не хлопнув так, что три этажа вздрогнули. А в целом: забыть хотел, что в этот номер вообще заходил, почти также.       Разблокировал, да. Даже написал: «Если хочешь продолжать как-то вот так, то никогда больше мне про тот вечер не напоминай. Извинениями тоже», – и Юдзу-кун правила игры принял. Шоме, правда, всё равно пришлось сняться с континентов, но он на вопрос Юдзу-куна сразу отрезал: «нет, не поэтому. Готов не буду, замотаюсь туда-сюда ездить, выступать в полсилы не хочу».       Так и потянулось. Без отношений, просьб простить и вернуться, без ничего, разве что вот эти внезапные комментарии друг другу, граничащие с пошлостью намёки и вещи, которые вообще-то публичным людям на камеру делать, обговаривать и пересылать не принято. И это легче было. Для Шомы точно. Юдзу-кун словно стал… тем “бывшим”, с которым иногда, пусть и виртуально, встречаешься, чтобы ублажить либидо и не загрузить мозг.       Юдзу-кун выгнулся весь, кончил. Ладный, приятный, вкусный Юдзу-кун: прям залезть на него хочется. Шома с колен поднялся, на расставленные бёдра Юдзу-куна уселся, в затуманенные негой глаза заглянул. Ему же тоже хотелось ласки. Мягкой, нежной, Юдзу-куна ладонью ласки. Руку за предплечье берёт, ведёт к себе, Юдзу-кун пальцами под резинку штанов, трусов забирается, в ладони сдавливает: хорошо-то как. Шома в ладонь его толкается, за плечи обнимает. Не долго стонет, покачивая бёдрами: кончает в ладонь, к остывающему Юдзу-куну весь прижимается и шепчет на ухо:        – Полегче стало?        – Намного, Шома.       И произносит он это “Шома”, так, что, кажется, они вечером всё-таки на номер табличку “не беспокоить” повесят.       А то, что завтра короткую катать – так всё равно иное всё. Не так, как раньше, по-другому. Даже с чувствами другими. Прежние вон: у Юдзу-куна отказались на это состязание являться. А потому что не такое оно, как должно быть.       Даже не так: таким, как предыдущие, он и не должно быть.       Не должно и не может.       Нет-нет.