Соревнование

      Шома, когда проснулся, почему-то подумал, что и не поспал толком. Настолько он проснулся чётко осознававшим происходящее – Юдзу-кун сопел рядом, закинув на него руку и почти уткнувшись носом в плечо. Голый. Собственно, как и сам Шома. Но Шома, на самом деле, ненавидел в одежде. Она ему мешала, напоминала о том, что не всё так свободно и фривольно, как хотелось и, вообще, зайдёт ещё кто.       Юдзу-кун в одежде мог, особенно если торопиться, нагонять, спешить. Но всегда потом судорожно искал способ переодеться. Наверное, поэтому всякие подсобки и раздевалки никогда не были по-настоящему “их” вариантом.       Вот это – было общее.       Ещё оба с радостью и принимали, и подавали, в этом вопросе вообще не имели принципиальной позиции. Тоже – общее.       Оба обладали феноменальной способностью не отвечать на сообщения, но Юдзу-кун плохо переносил, если при этом не отвечали на его сообщения.       А ещё они до чёртиков любили фигурное катание.       Это, конечно, тоже было общим, но разъединяло гораздо сильнее всего прежнего. Потому что относились они, несмотря на одинаковую степень любви, по-разному. И это не хило так влияло.       Шома аккуратно вылез из-под руки Юдзу-куна, решая перестать опять прокручивать в голове причины критеничности их отношений и взял с кресла свою одежду: Юдзу-кун вещи искренне старался разбрасывать исключительно по местам, а не по полу.       Поймал внимательный взгляд, уже будучи в штанах и почти в кофте.        – Уйдёшь?        – Мне к короткой готовиться надо, Юдзу-кун. Тебе тоже. Мне конечно, насладиться охота, но выступить хорошо тоже было бы весьма неплохо.       Он вздохнул и перевернулся на бок.        – Не хочу, чтобы ты опять уходил.       Шома промолчал. Что он мог сказать? Меньше всего в жизни Юдзу-кун любил, когда что-то идёт не так, как хочет он, когда кто-то ведёт себя не так, как хочет он. Что на это вообще можно сказать? Шоме искренне хотелось бы, чтобы это не было хотя бы вполовину так критично. Он надел олимпийку и застегнулся. Юдзу-кун сел в постели.       Так далеки, как не были далеки никогда.        – Всё равно уйдёшь?        – Надо.        – Или хочешь?       Шома обернулся. Посмотрел опустившего голову Юдзу-куна.       Хотел. Шома хотел уйти. Не имел желания оставаться.       Словно, если останется, всё будет только хуже. Намного, грандиозно хуже.       Поэтому не хотел. Оставаться. Интересно, если соврёт сейчас, Юдзу-кун по-настоящему поймёт, что это ложь или скажет так, исходя из своих негативных ожиданий?       Второе, наверняка. Поспорить можно, что второе.       Первого нечего и ожидать.       И это тоже было плохо.       Поэтому Шома сказал только:        – Прекрати.       «Прекрати, не нагнетай, твои слова уже больше полутора лет только делают всё хуже. Молчи вообще. Умоляю. Молчи».       Юдзу-кун выпутал ноги из-под одеяла и слез с постели. Понятно было, что на отступление есть время ровно до тех пор, пока он одевается. А одевался он быстро. Шома поднял с пола второй носок и присел на постель, чтобы удобнее было, Юдзу-кун запихивал себя в штаны, насупившись и явно намереваясь Шому остановить.       Почему он не торопился? Почему, вместо того, чтобы в ускоренном темпе обуться и уйти, Шома смотрит на то, как одевается Юдзу-кун?       В голове само по себе возникает “я же люблю его”.       И Шома прокручивает это, полный непонимания, как если бы это не была сейчас его собственная мысль.       «Люблю… Я люблю его? Действительно люблю. Правда же, очень сильно… сильно люблю. И почему ему нужно было всё испортить? Почему не получается взять и… отпустить?»       Шома опустил голову.       Ну действительно, почему, как только между ними хоть что-то начинало устаканиваться, всё стремительно рушилось? Они как будто пытаются строить карточный домик и в какой-то момент оба разом слепнут и всё херят. Вот даже сейчас, не говоря уже о тогда – только всё устаканилось, опять летит к чертям вместе с уверенностью в чувствах и способностью с ними нормально жить.       Шома злился. Злился и поджимал губы.       Вот какого дьявола, спрашивается? Не надо было приходить! Надо было придумать что-то и не ходить! А он опять не смог отказаться.       Хотя должен был.       От Юдзу-куна…       От Юдзу-куна отказаться… чтобы не было, как тогда.       Он со злостью натянул носок, поняв, что уже плачет от обиды на самого себя и собственную слабость, вскочил и тут же налетел на вставшего, оказывается, перед ним Юдзу-куна. От неожиданности даже голову поднял. Поднял, почувствовал, как слеза щеку жжёт и, прежде чем тот коснулся лица, увернулся от взметнувшейся руки: поднырнул под ней и – к двери.        – Шома!       Попался всё-таки. Обернулся, в лицо не смотря – на руку, схватившую за локоть.        – Ты плачешь? Не уходи.        – Мне… – Шома вздохнул, чтобы слёзы остудить, – к короткой готовиться надо. Правда, надо. Не хочу плохо выступить.        – Я опять тебя обидел? Ты плакал только что. Что не так опять?        – Пусти, – дёрнул локтем он и неожиданно легко освободился от хватки. Отступил к двери, почти пятясь. – Я не из-за тебя плакал, – пробормотал, почти и не обманывая даже. На самом деле, не из-за него. Из-за чувств к нему. А это разное. Разное же. – Я так. Просто.       Шома зацепился взглядом за маску. Вспомнил жеребьёвку. Вот что с ним такое? Почему все эти чувства такие… противоречивые?       Усмехнулся.        – Что?       Голос у Юдзу-куна… Голос у Юдзу-куна был… таким встревоженным.        – Я просто подумал о том… что мы все начали прятаться друг от друга, а потом всё равно прикасаемся, обнимаемся, я вот целовал тебя.        – Мы все допущены до соревнований, тесты хорошие. Почему ты вообще об этом говоришь?        – Потому, наверное, что мне тебя так просто не обнять, верно?        – Ты можешь меня обнять. Хоть сейчас. Если не уйдёшь.       Шома покачал головой.        – Ничего, как прежде, не будет.       Юдзуру подбоченился, перекосив плечи и недовольно насупившись:        – Если все будут вести себя правильно, то будет.        – Да я не о вирусе. Извини, я сам запутался. Мне нужно идти.        – Да почему?        – К короткой… готовиться.        – Я совсем тебе противен?       «Нет»       «Нет!»        – Мне пора.       Шома окончательно запутался во всём. То он был спокоен и ничто его не тревожило, а тут вдруг, как пробрало от всего. Юдзу-кун, Юдзу-кун… Эта мысль про любовь к нему… Нужно было действительно к короткой готовиться, и вообще выкинуть всё это из головы – но оно лезло само.       Просто как можно скорее вернуться к Стефану. Там наверняка Коширо дурачится, можно с ним в игры поиграть. Расслабиться после… всего.       Слабость перед Юдзу-куном, даже минутная, стоит всегда очень и очень дорого. По крайней мере, достаточно впустить в себя немного его воздействия, чтобы перекрыть путь не удалось больше никогда. Ну или удалось бы с ещё большими жертвами, чем те, что Шома уже принёс. А ещё больше он приносить не хотел.       Стефан осторожно прикоснулся к его плечу и Шома уже рефлекторно заблокировал телефон:        – Всё в порядке? Шома, тебе нужно выспаться.        – Я в порядке, – пусть и не так убедительно, как следовало бы, произнёс он. В телефоне были фотографии Юдзу-куна и, Шоме казалось, Стефан всё равно успел это заметить.       Не получалось. Не получалось не испытывать к Юдзу-куну теплоты. Никак. Шома листал фотографии и понимал, почему настигло только здесь, только сейчас. На тех фото или видео не было… не было этой лишь протянутой руки. От фото и видео Шому защищали километры и моря. Сейчас же Юдзу-кун вот он был: вкусно пахнущий, дышащий, приятный для прикосновения, тёплый Юдзу-кун. Шома ему отсосал там, в раздевалке, а потом они встретились в отеле и пошли к нему в номер, разделись в темноте и можно стало его всего-всего трогать, к нему всему-всему прикасаться, можно было любоваться им, наслаждаться его голосом.       Красивый, красивый Юдзу-кун.       Невыносимо любимый.       Он Шому притягивал, как центр галактики притягивает к себе Солнце.       Шома столкнулся с ним перед короткой. Сначала на лицо посмотрел, а потом зачем-то вниз.       На штаны.       «Вот это блядство», – как-то само по себе всплыло у него в голове и он тут же нахмурился, отругав себя за такое и поправился: «Ого...»       Блядством оно быть, конечно, от этого не перестало. Шома улёгся на коврик и уставился на кончики собственных кроссовок. «Интересно, у него костюм комбезом или раздельный? Комбезом, наверное. У Юдзу-куна всегда комбезом». Шома потянулся и постарался ткнуться лбом в лодыжки. «Кажется, у него был костюм с такими штанами». Распрямился и поискал его взглядом: он разогревал руки, штаны как были, так и остались. «Рок, наверное. Вряд ли танго. Наверняка рок». Вдруг подумалось: а объявлял ли он вообще музыку? Вроде как… вроде как да, но что-то Шома это мимо ушей пропустил. «Что же там было? Не помню. Или не узнал даже».       Стефан всё ходил между ним и Коширо, Юдзу-кун проплывал из одного конца коридора в другой, беззвучно подпевая музыке в наушниках.       Шома постарался сосредоточиться.

***

       – Ты сказал там, что у тебя нога болит?        – Где?        – В КиКе!       Шома вздохнул. Ну, да, больно, но ничего страшного. Об этом Юдзу-куну и сказал. Тот внимательно посмотрел прямо в глаза, держа Шому за плечи:        – Не лжёшь?        – Нет, не лгу.       Из-под олимпийки виднелся костюм. Шома поднял руку и заглянул под воротник.        – Необычно, – наконец заключил он, пока Юдзу-кун ждал и не двигался.        – Нравится?        – Жаль, что комбез, – выдал Шома и ретировался, пока Юдзу-кун думал, “почему”. Причём ретировался Шома сразу к Стефану, в безопасную зону, мол: мне с тренером языками надо почесать, дела спортивные, всё-такое. Усиленно отгонял от себя желание снова бухнуться перед Юдзу-куном на колени.       Или завалить и усесться сверху.       Вот чёрт!       Шома наказал себе ждать конца соревнований. А то совсем шарики за ролики закатятся.       Порой ему казалось, что они уже слишком долго “любят”. Когда поругались, мама сказала, что, мол, “любовь живёт три года”. Правда, Шому от нравоучений Ицуки спас (хотя обычно бывало наоборот). Спросил “значит ли это, что у них с отцом есть ежетретичный ритуал перезапуска любви”, получил осуждающий взгляд и остался, а мама ушла. Шоме было всё равно, тем паче что трёх лет у них тогда даже с натяжкой не набиралось. А потом вообще стало очевидно, что либо чувства в Шоме ещё живы, либо вообще отмирать не собираются.       Как ему в тот раз хотелось на всё плюнуть и целоваться с ним, будто бы ничего и не было. И не вспоминать вообще эту ссору кретинскую! Вот зачем она была? Зачем Юдзу-кун всё испортил? Шома глядел, как тот выкатывает свою произвольную и всё думал об этом. Вот если бы этих слов не было.       Только бы этих слов никогда не было.       Как же хотелось забыть о них.       Но Шома сам сказал “не забуду и не прощу”.       Так и было. Сказал не потому что грозился. Сказал потому что себя знал.       Юдзу-кун был прекрасен. Рика хлопала в ладоши рядом, а Шома всё думал о своих чувствах к нему.       Нужно поговорить. Нормально поговорить.       Невозможно продолжать, не решив всё с глазу на глаз, откровенно и честно.       Шома принял решение.