Соревнование

      С пресс-конференции Шома линял на таких скоростях, что, должно быть, мало кто не подумал, что он от кого-то сбегает. Ну и наговорил! А Юдзу-кун? Шома там как на иголках сидел, не зная, как он ответит на всё это после ссоры, чёрного списка, не хочу возобновлять отношения, ничего с тобой не хочу и вообще ухожу, давай оставим всё как есть. Что, опять “национальный”? Как в прошлом году? Не пойдёт! Сам же решил, что надо все точки над и расставить, а это что сейчас было? “Касаемо нас с Юдзу-куном...” – ещё сказал бы “касаемо наших с Юдзу-куном отношений”, ну чтобы совсем всё прямолинейно было.       “Моя главная цель” – куда на этих словах из поля зрения он исчез? Под стол? Представить только, что сейчас начнётся, когда догонит, а он догонит.       Уже догнал, – Шома оборачивается на едва захлопнувшуюся за ним дверь раздевалки, в которую влетает этот врановый вихрь и хватает в объятья прежде чем Шома успевает отстраниться или отпрыгнуть. Только упирается ладошками в его плечи и откидывает назад голову, тормозя неизбежное: Юдзу-кун хотел его поцеловать.        – Постой! Юдзу-кун, блин! – Тот прижимает к себе и тыкается носом в шею, вдыхает шумно и руками нежно-нежно обхватывает за спину. Шоме нравится, как от Юдзу-куна пахнет. Очень нравится… как он обнял сейчас.       Нельзя поддаваться, нужно выяснить всё. А то опять… закружится. По новой.       Лишь бы только Кагияма-кун не вошёл! Лишь бы лишь бы.       Шома закрыл глаза и всё-таки обвил руками шею, позволив себе эту слабость. Обнял в ответ. Худи эта классно пахла, Шома уткнулся в сбившийся почти на плечо капюшон носом и закрыл глаза. Прислушался. К говорам за дверью, проходящим мимо людям, к собственному сердцебиению.       К всхлипу.        – Ты плачешь?       Что-то щекотнуло шею Шомы, Юдзу-кун шмыгнул ещё раз и сказал:        – Конечно.       Шома постарался вывернуться, взглянуть на него: взаправду мокрые глаза и щёки, боже… Приложил ладонь к лицу, отстранился, глядя в глаза. Подумал немного и постарался утереть слёзы большим пальцем.       Обсуждать… Шома лучше многих знал, что это нужно. Стефан с ним все спорные моменты старался обсуждать (хоть и с помощью Охамы), и с Рикой-чан был максимально обстоятелен в разъяснениях, всегда объяснял, если что-то было неясно с Коширо-куном, и, чего греха таить, Шома несколько раз видел, как Стефан спокойно, совершенно на равных, выяснял какие-то щекотливые моменты с Денисом (Коширо-кун любил к этим разговорам прислушиваться, Шома их не понимал, а того веселило). И благодаря этому всегда всё было в Шампери хорошо. Обсудить нужно было. Очень нужно.       Но Шома смотрел в глаза Юдзу-куна и хотел только того, чтобы той их ссоры в ткани времён вообще не было, выдернуть её оттуда с корнем и быть как прежде, как раньше.       Но если не проговорить хотя бы формально – всё будет подобно прошлому году, всё останется таким, какое оно есть.       Шома едва с силами собрался, едва заставил себя произнести:        – Меня тогда очень сильно задели твои слова.        – Я понял это, – тут же ответил Юдзу-кун, закивав. – Прости меня. Я боялся.       Шома убрал с его лица ладонь. “Боялся”.        – Чего?        – Всего. Всего, что было связано с тобой. Всего, что было связано со мной. И всего, что было связано с тем чемпионатом мира. Я накрутил себя. И обвинил тебя в собственных мыслях.       Шома опустил взгляд. Плохо выглядело. А разве сам он не был виноват? Только Юдзу-кун? Сам Шома не сказал ему ничего ужасного? Ничего оскорбительного? Ведь началось всё… с шоминых слов.       «Прекрати это всё. Мне надоело.»       «Что “надоело”?»       «Это. Подобие отношений. Давай прекратим.»       «Что?»       «Всё. Надоело. Достало. Устал»       «Ты решил меня бросить?»       «Я решил, что эти отношения разорваны»       Шома сглотнул. Действительно. Чего он вообще ожидал? Чего он… боялся?       После многомесячного игнорирования сообщений? После молчания?       Почему он сказал ему это?       Когда они были нужны друг другу как никогда? Именно в тот момент? Когда нуждались больше всего в том, чтобы просто развеять страхи?       Шома до боли закусил губу, словно и не избавлялся от этой привычки. “Боялся”.       Он выдохнул, потянулся рукой, чтобы стереть уже свои слёзы и, прикоснувшись к щеке кончиками пальцев, почувствовал, что они всё ещё влажные от слёз Юдзу-куна.       Они должны были объединить свои слёзы, а не взваливать ношу за это друг на друга.        – Прости меня, – Шома качнулся вперёд и ткнулся лицом в плечо Юдзу-куна. – Прости. За то, что всё решил за двоих тогда.       «Ты – почти самое дорогое, что у меня есть», – договорил он объятиями, допроизнёс руками, прижавшими к себе.       «Прости меня. И я тебя прощаю».       Юдзу-кун наклонился и поцеловал в ухо, обхватил губами завиток, обогрел дыханием, прикоснулся к мочке языком, к шее спустился. Шома закрыл глаза. Ладони Юдзу-куна лежали на его боках, губы целовали почти под подбородком, наверняка грозясь оставить след. И хорошо. Пусть будет след. Пусть будет хоть не один.       Шома сам расстегнул на себе олимпийку и сбросил её с плеч, они пересеклись взглядами на мгновение и, когда ладошка Шомы легла на щёку Юдзу-куна, поцеловались.       Как будто они с того самого ЧМ не целовались. Жадно. Словно истосковавшись.       Юдзу-кун боялся. Боялся, что Шома сказал о разрыве из-за того, что нашёл кого-то ещё. Что кто-то ещё, другой, не он теперь “обладает” Шомой. Что он потерял абсолютно всё, что вся его эта жизнь закончилась. Что придётся оставить её в прошлом.       Накрутил себя.       Шома обнял крепче, приподнялся на носочки, когда ладонь Юдзу-куна сжали ягодицы: ещё. “Ещё, я скучал, я этого хотел. Ещё, пожалуйста. Прямо здесь. Сейчас. Хочу твои руки везде. Хочу прикоснуться ко всему тебе”.       Да пошло оно всё… к чёрту.       Шома прикоснулся к горячей спине Юдзу-куна, задрав худи и футболку под ней чуть ли ни до самой шеи, и они вдвоём завалились на пол. Как же хорошо! Юдзу-кун прикусил кожу на шее – так здорово, так…        – Шома, прости меня, – прошептал он прямо на ухо, – прости за то, что сказал тебе, прости за то, что осмелился подумать. Прости.       «Наигрался, да? Вали тогда, обжимайся по углам с кем хочешь и когда хочешь! Раз наскучило и надоело!» «Я тебе не игрушка, чтобы ты так себя вёл!»       Шома прижал его к себе крепче, обнял так сильно, как мог.       «Исчезни. Уйди с глаз долой, Шома Уно».       Им, блин, так остро необходимо что-то со своими дурацкими отношениями сделать! Но в голову вообще не единой мысли не лезло, кроме той, что через несколько недель опять Швейцария, опять Шампери, снова сообщения в Лайне и видеозвонки в Джуме. Что, дрочить на камеру с наушником в ухе? Опять? Не вдыхать, не трогать? А потом один из них или оба сразу забудут про сообщение, прочтут и не ответят, и снова по новой: кто с кем утешается, кто что думает, кто как относится.       А через год опять: отель, секс, хлопок двери.       И так по кругу, безвылазно, безвыходно.       До слёз гадко.       Шома закрыл глаза и постарался вспомнить своё расписание хотя бы на ближайшие пару недель. Вроде бы, он просто дома. Вроде бы, там в январе шоу в Нагое, в Швейцарию когда поедет – точно не знает, а, может, не помнит.       А вдруг… вдруг есть хоть мизерный, хоть призрачный шанс провести это время с ним? Ну хотя бы несколько денёчков?       Осмелиться куда-нибудь даже сходить или съездить?       Вдруг?       Шома спрашивает, не успев до конца всё обдумать, больше от отчаяния, словно в ответе – последняя надежда на разрыв этого отвратительного круга:        – Юдзу-кун, скажи, а у тебя планы после национального какие?       Они смотрят друг другу в глаза, растрёпанные и помятые, лежащие на прохладном полу раздевалки, сердце у Шомы бьётся быстро-быстро, взволнованно-взволнованно. Он видит, как взгляд Юдзу-куна мечется с секунду-другую, а потом он чему-то там в своих мыслях едва различимо кивает и говорит:        – Со второго числа я абсолютно свободен.       И Шома радостно улыбается.