Интеллектуал: DC/Марвел

Шагая по многолюдной улице, Морфиус продолжал читать Нео лекцию о сложной концепции Матрицы. Толпа в неброских черно-белых одеждах с обычной суетливостью, свойственной большому городу, торопилась по своим делам, когда вдруг появилась ослепительная блондинка в эффектном красном платье, ярко выделившим ее на фоне серой массы прохожих. Время замедлилось, чтобы подчеркнуть ее походку и улыбку, которая могла бы покорить любое сердце. Нео невольно залюбовался ею, а вместе с ним и все зрители. Они узнали ее. Это была самая красивая участница Фантастической Четверки, очаровательная Женщина-невидимка. Когда Морфиус говорил о том, что люди со сверхспособностями являются частью Матрицы, зрители украдкой поглядывали на сидящую в зале Фантастическую Четверку, поскольку всех участников знали в лицо: они были единственной командой супергероев, которая не пряталась за масками. И вот совершенно неожиданно один из них показался на экране. Кого Сьюзан Шторм здесь играет? Себя как Женщину-невидимку или же она оригинальный персонаж? Каким бы ни был ответ на этот вопрос, зрителей, безусловно, восхитило появление в фильме столь знаменитой личности. Тони Старк присвистнул, искоса посмотрев на Сьюзан, за что тут же поплатился, получив по затылку псионическим ударом. Увидев несчастное выражение лица Железного Человека, Джонни Шторм, кулаком прикрывая рот, беззвучно посмеялся. Тони не в первый раз прилетало от Сьюзан за нелепый и неуместный флирт. «Ты меня слушаешь, Нео, или смотришь на девицу в красном?- спросил Морфиус у героя, имеющего слегка рассеянный вид.- Обернись». Нео тут же обернулся и, к своему ужасу, наткнулся на агента Смита, который целился ему прямо в лицо из пистолета. Одно слово Морфиуса — и вся оживленная улица, включая агента, застыла в неподвижности. «Кто они?»- задал Нео вопрос, глядя на мужчину, который во время допроса запечатал ему рот. «Автономные модули,- ответил Морфиус.- Они инструмент саморегуляции системы и принимают любой облик. Следовательно, каждый не разбуженный нами — потенциальный агент. В пределах Матрицы они повсюду и нигде. Чтобы уцелеть, надо скрываться и ускользать от них. Они здешние церберы. Они у каждого входа, у них ключи от всех замков, значит, однажды им бросят вызов». «Кто бросит?» «Не хочу тебе лгать. Каждый, кто пытался с ними драться, погибал прямо у нас на глазах. Что не вышло у них, сделаешь ты»,- уверенно заявил Морфиус, демонстрируя свою веру в Нео. Пусть зрители этого не осознавали, но этот диалог был полон аллюзий на скрытое настоящее. В реальном мире, за пределами киноэкрана, существовали свои «агенты» — безупречные и безжалостные исполнители высшей воли. Их называли ангелами, но в сущности они были теми же автономными модулями, созданными для поддержания системы. Подобно агентам, они действовали по незыблемым законам, регулируя гармонию бытия и устраняя любые отклонения от божественного замысла. Разница была лишь в том, что их Матрицей было само мироздание, а Высшим Архитектором — Творец. Два Верховных Божества — Присутствие и Один-Над-Всеми — редко вмешивались в работу своего творения. Управление этим совершенным механизмом они доверили своим небесным служителям, дав им строгий кодекс законов и наказ — исполнять божью волю. И теперь Аменадиил, некогда один из самых ревностных стражей этого порядка, произносил слова, которые сами ангелы признали бы богохульством. Его мать, великая Ашера, ощутила, как в ее бессмертном сердце — в том самом, что билось еще до рождения звезд, — вспыхнула гордость и счастье за своего сына. Даже Смерть, восседающая рядом с Богиней, нашла эту параллель поразительно остроумной. Ди-Ди фильм нравился. Не только из-за участия в нем мятежного ангела Люцифера или из-за игры Аменадиила, впервые осмелившегося бросить вызов догмам, и даже не столько из-за Алекса Рита, этого удивительного смертного, сколько из-за самой концепции, которую он так смело обнажил перед зрителями. «Симуляция?»- мысленно усмехнулась она. Конечно, это было упрощением, но в целом их реальность действительно можно было так описать. Когда Присутствие и Один-Над-Всеми творили Вселенную, они действовали точь-в-точь как программисты: написали фундаментальный код, прописали законы физики, магии, судьбы и прочего — и создали защитные протоколы в виде ангельских чинов. Как и Высший Архитектор Матрицы, Верховные Боги страшились, что кто-то может покинуть созданный ими мир и бросить вызов их власти. Поэтому они установили жесткие ограничения на использование Эфира — исходного кода мироздания. И следили за тем, чтобы все находились внутри их системы и использовали только их законы, никоим образом не создавая свои. Ди-Ди медленно перевела взгляд на Алекса Рита. Он был единственным за всю ее жизнь, — а она существовала с момента зарождения самой первой души — кто сумел обойти божественные ограничения. В бесконечной череде эпох она не встречала никого подобного ему. Он был аномалией. Живым багом в совершенной системе. И именно поэтому он так ее интересовал — они были похожи. Смерть, как и ее братья и сестры, скована Древними Правилами, установленными Всевышним и которые обязательны к исполнению всеми Вечными. Одно из правил гласит, что она не может пролить кровь своей семьи. Иначе потеряет статус "неприкасаемой", и остальные Вечные получат право нанести ей вред. Другое правило запрещает ей любить смертного. Иначе весь людской род будет обречен на погибель. Но Ди-Ди этих ограничений никогда не страшилась и была единственной из Вечных, кто мог прямо их игнорировать и действовать так, как заблагорассудится. На нее не распространялись ограничения Всевышнего, и долгое время она верила, что она такая одна, из-за чего испытывала грусть и сожаление. Когда-то она думала, что Люцифер — бунтарь, осмелившийся пойти против Бога, — станет тем, кто разделит ее чувства. Но она ошиблась. Даже покинув Серебряный Город, Светоносный не смог полностью освободиться от власти Творца, а значит не мог по-настоящему понять ее. Так продолжались бессчетные эпохи, пока она не встретила Алекса — смертного, имени которого, как и ее имени, не было в Книге Судеб и который, как и она, мог игнорировать правила. В нем Ди-Ди встретила родственную душу, несмотря на то что души у нее не было, ведь она была персонификацией смерти. Алекс казался ей невероятно забавным. В своем фильме он не просто раскрыл истинное устройство мироздания — он вписал в него самого себя. Когда Морфиус сказал, что все, кто сражался с агентами (ангелами), погибли и только Нео под силу с ними справиться, он говорил правду. С момента зарождения Вселенной никто не осмеливался противостоять воинам Серебряного Города: их считали непогрешимыми и всесильными существами. Но Рит не просто решил выступить против одного из высших архангелов, но и смог убить его, что потрясло Небеса. Теперь Ди-Ди с интересом ждала, как же он изобразит в фильме противостояние с агентами. Сможет ли он, как и в реальности, расправиться с ними или они останутся непоколебимыми стражами системы? Тем временем на экране показался Спрут — робот-охотник с одной-единственной целью — искать и уничтожать. Увидев столь грозное творение, аудитория кинозала напряглась. Черное металлическое тело с десятками механических щупалец двигалось по воздуху как осьминог в воде. Плавно вытягивая подвижные выросты, охотник подплыл к «Навуходоносору», кораблю героев, и принялся его осматривать на предмет нарушений. Смертоносные щупальца шевелились, как живые, раскрывая на концах клешни со сканерами. Сенсоры на теле угрожающе горели в темноте множеством кроваво-красных глаз. Зрители затаили дыхание, будто боясь, что чудовище заметит их сквозь четвертую стену экрана. Лишь когда механический кошмар, не обнаружив цели, скрылся в темноте, зал выдохнул коллективным вздохом облегчения. Только одну из гостей премьеры, криптонку Кару Зор-Л, не успокоило исчезновение робота-охотника, напротив, в ее груди разгорелся жгучий гнев. Сверхчеловеческое зрение криптонки зафиксировало каждую деталь Спрута — и каждая была ударом по открытой ране памяти. Механический монстр заставил ее мысленно вернуться к трагическому событию, произошедшему со столицей ее родного Криптона, с Кандорой. Она вспомнила, что среди легиона механических солдат Собирателя Миров, напавшего на ее планету, были и такие щупальценосные охотники, как этот проклятый Спрут. Кара не стала опрометчиво допускать, что мир, в котором она живет, — разработанная машиной симуляция и что инопланетяне тоже лишь часть этого виртуального мира, — но увидев Спрута, засомневалась. «А вдруг Брейниак захватил не только Кандор, но и весь Криптон, и заключил всех криптонцев в иллюзорный мир? Вдруг я оказалась в этой параллельной реальности по воле сценария Матрицы?- задумалась Пауэр Гёрл над тем, что еще минуту назад считала вымыслом.- Мне обсудить это с Кларком? Или спросить у Алекса?» Она покачала головой, отгоняя непрошеные размышления. «Нет. Я не пиксель в чьей-то программе. Кандор был реален. Его боль была реальна. И моя ярость — тоже»,- твердо заключила она про себя и вернулась к просмотру. «Матрица» настолько глубоко шокировала зрителей визуальными эффектами и вопросами человеческого бытия, что состоящий в начале фильма разговор о возможном предателе в команде Морфиуса растворился в водовороте впечатлений. И только когда на экране началась сцена, где Сайфер — один из членов команды Морфиуса, крепко сбитый брутал с вечно недовольным выражением лица — сидел в роскошном ресторане напротив агента Смита, зал наконец вспомнил. С болезненным изумлением они узнали, что он решил помочь агентам взамен на повторное подключение к виртуальной реальности. Более того, Сайфер осознанно и без малейших колебаний отказывался от реального мира, лелея мечту вернуться в мир иллюзорный. Стейк на тарелке сочился кровавым соком, когда предатель с театральным наслаждением отрезал очередной кусок. «Знаете, что я решил за те десять лет, что свободен?- Он с восхищением смотрел на вилку с куском мяса.- Счастье в неведении»,- отправив кусок в рот, он закрыл глаза, имитируя гастрономический экстаз. До этого драматичного момента зрители как-то не задумывались о том, насколько постапокалиптическим и безжизненным выглядел в фильме реальный мир. Мрачное пространство без малейшего намека на солнечный свет, без тепла, полностью порабощенное беспощадными машинами. В контрасте с богатым, многогранным миром внутри Матрицы реальность казалась абсолютно безнадежной. Не было ничего удивительного в том, что кто-то, изможденный бесконечной войной с машинами, захотел прекратить удушающее существование на грани выживания в реальности и предпочел роскошную, наполненную впечатлениями жизнь в совершенной симуляции. Зрители погружались в глубокую рефлексию: какой выбор сделали бы они сами? Сражались бы до последнего вздоха или тоже сдались бы перед лицом невыносимой реальности? На этот вопрос нельзя было дать сиюминутный ответ. Однако, несмотря на понимание мотивов Сайфера, публика не могла его простить. Он олицетворял предательство в его самой уродливой форме — готовность продать своих товарищей ради личного комфорта. В обмен на возвращение в иллюзорный рай он был готов выдать агентам буквально всю команду Морфиуса. Никто не питал снисхождения к предателям. Какими бы глубокими ни были причины такого выбора, они никогда не смогут оправдать столь низменный поступок. Себастьян Оскар продолжал молча восхищаться невероятным талантом Алекса Рита виртуозно манипулировать сложнейшими философскими концепциями, органично вплетая их в драматургическую канву сюжета. Режиссер умело задавал предельно острые экзистенциальные вопросы, избегая при этом навязывания единственно верной интерпретации, позволяя зрителям самостоятельно формулировать собственные умозаключения. Оскар поймал себя на мысли, что тоже пытается разрешить эту дилемму: что бы выбрал он, если бы оказался в такой ситуации? Правду без солнца или красивую ложь с утренним кофе и закатами? Мужчину, сыгравшего предателя, Себастьян не узнал: это был начинающий или неизвестный актер, который отлично смог передать желание своего героя вернуться в Матрицу. Оскар решил, что по окончании фильма попросит своего секретаря подготовить папку о всех актерах и актрисах «Матрицы» — все они, по его мнению, являлись настоящими талантами, о которых до этой премьеры никто и не слышал. Сцена с сочным стейком в ресторане плавно перетекла в столовую на корабле «Навуходоносор», где члены команды ели не очень аппетитную на вид жидкую кашу из какой-то серой крупы. Несущественная, на первый взгляд, сцена наглядно демонстрировала причину предательства, нежели простое озвучивание мотивов. Оскара привлекла не столько драматичная коллизия, сколько философская подоплека диалога, скрытая между строк невероятно тонкого сценарного решения. «Закроешь глаза — и будто ешь яйца всмятку»,- задорным, почти мальчишеским тоном провозгласил Маус, самый молодой и дерзкий член команды корабля. «Или миску соплей»,- сухо добавил старший коллега. «Знаешь, на что это похоже?- обратился Маус к Нео.- М-м-м, на жидкую овсянку. Ты пробовал овсянку?» Свитч, язвительная и острая на язык, иронично парировала, что Маус и сам никогда не пробовал овсянку. «Я к тому и веду!- воодушевленно продолжил дерзкий член команды.- Мне абсолютно непонятно, откуда машины вообще знают вкус жидкой овсянки? Может спутали? Может у настоящей каши вкус другой? Как у пломбира или сардин? А взять, например, такую классную еду, как курятина. Почему всякий выпендреж, типа лягушачьих лапок, кажется такой же курятиной? Им фантазии не хватило?» Этот простой обмен репликами вызвал в зале легкий смешок, но Оскар моментально осознал глубину этой, казалось бы, наивной, лишенной высокого слога речи. Вкус еды — это всего лишь электрические импульсы, передаваемые искусственной реальностью? Как машины вообще могут постичь концепцию вкуса? И если всё человеческое восприятие сводится к электрическим импульсам, то чем отличается машина от человека? Что именно делает людей — людьми? И словно бы тоже желая разобраться в этом вопросе, Маус касается еще одной темы — плотских инстинктов. С озорной улыбкой он спрашивает у Нео, видел ли он блондинку в красном платье, и тут же с гордостью сообщает, что сам разработал ее модель. «Я сделал ее, отталкиваясь от внешности моей любимой супергероини. Вышло неплохо, согласись,- он дружески толкает Нео локтем.- Она не очень разговорчива, но если надумаешь, интимная встреча обеспечена». «Компьютерный сутенер»,- язвительно бросает Свитч. «Не обращай внимания на этих лицемеров,- говорит Маус.- Инстинкты и влечение как раз и отличают нас от бездушных машин». Этот диалог приятно удивил Оскара, потому что он предполагал, что сцена с девушкой в красном не более чем удачный маркетинговый ход, возможность вписать звездное камео в фильм. Но теперь он видел, насколько продуманной и многослойной была эта, казалось бы, незначительная сцена и какой глубокий философский подтекст за ним скрывался. «Верно, отрицать влечения — значит отрицать то, что делает нас живыми»,- кивнул он про себя, продолжая восхвалять креативные задумки молодого режиссера. В творческом сознании Себастьяна Оскара уже формировался детальный черновик будущей рецензии. Ему не терпелось досмотреть фильм и незамедлительно облечь свои впечатления в литературную форму. Он даже допускал мысль — нарушить свой многолетний творческий принцип и опубликовать рецензию немедленно, не откладывая в ящик на месяц. «Нет,- резко пресек он взбудораженные мысли,- стоит дождаться финальных кадров и только потом принимать окончательное решение». Тем временем, пока председатель киноакадемии мысленно слагал хвалебные оды, Сьюзан Шторм едва сдерживала негодование. «Как он посмел?- мысленно кипела Женщина-невидимка.- Использовать мой образ в столь неприличном диалоге? Я обязательно спрошу у него за это!»- пообещала она себе и продолжила сосредоточенно смотреть фильм, не в силах оторваться от экрана.