Интеллектуал: DC/Марвел

Настало время для съемок одной из самых значимых сцен фильма: появления второго главного героя — того, кто станет для Чака единственным собеседником, спасшим его от безумия. Чак проводит в одиночестве на необитаемом острове больше семидесяти процентов экранного времени, а следовательно, ему не с кем поговорить. Но совершенно немое кино — это слишком скучно, если это не комедия, и точно не заинтересует массового зрителя, а потому сценарист оригинальной картины решает выйти из ситуации необычным образом: внедрением в сюжет нового персонажа — волейбольного мяча, с которым главный герой сможет общаться и взаимодействовать. Такой сценарный ход позволяет Чаку делиться со зрителями своими мысли и переживаниями. Мяч становится не только объектом для разговора, но и своеобразным якорем, который не дает ему сойти с ума, забыть свою речь и служит напоминанием о его мире на материке. -Все готовы? Начинаем! Камера… мотор! Мой герой, измученный и обессиленный, делает очередную попытку добыть огонь. Он неумело трет палку о деревянную дощечку, не зная точной техники, но отчаянно надеясь, что рано или поздно появится тлеющий уголек. Его движения резкие, нервные — он уже на грани. И вдруг — острая боль. Палка соскальзывает, вонзается в ладонь. -А-а-а! Кровь — разумеется, бутафорская — сочится из раны. Я вживаюсь в эмоции Чака: ярость, отчаяние, бессилие. В порыве гнева швыряю дощечку, пинаю коробку, хватаю лежащий рядом волейбольный мяч и с силой запускаю его в пальмы. Затем — пауза. Дыхание выравнивается. Я промываю рану, перевязываю куском ткани, смиряюсь. Возвращаюсь к разведению огня. И тут мой взгляд падает на мяч: на нем остался отпечаток моей кровавой ладони. Я беру его в руки и, горько усмехаясь, рисую на нем глаза, нос и улыбку. Затем кладу его лицом к себе и снова, покрываясь каплями пота, берусь тереть палку о деревянную дощечку, которая из-за моего приступа ярости пошла трещиной. Я бросаю взгляд на своего нового друга. -У тебя, случайно, спичек не будет?- спрашиваю у мяча усталым, но шутливым тоном. Дощечка впервые за долгое время начинает испускать дым. Я смотрю на трещину в куске дерева и наконец понимаю, что всё это время упускал. -Воздух… Для огня воздух нужен!- радостно делюсь с мячом Куином внезапным озарением и берусь за дело с новым энтузиазмом. Наконец у меня получается развести огонь. -Стоп! Снято!- разнесся по площадке мой голос. -Не понимаю, почему у тебя возникли такие сложности при добыче огня,- пробормотала Артемида, убирая камеру.- Это же элементарно. -Элементарно для вас, амазонок. А люди внешнего мира давно забыли, как это делать вручную. У нас есть спички,- я достал коробок, чиркнул, и вспыхнул огонек,- зажигалки,- показал я устройство, которое дает пламя одним нажатием,- но у Чака ничего этого нет. Даже кремня. Он отброшен назад, в каменный век. Артемида с сочувствием вздохнула: -Люди разучились добывать огонь. Куда катится мир? -Вперед,- улыбнулся я.- Но иногда, чтобы выжить, приходится возвращаться к истокам. После пикантной ночи, где мне пришлось доказывать ей и Алексе, что Клио была не права касательно того, что мужчины не способны доставить женщине удовольствие, прошло уже пять дней. Все пять дней были наполнены жаркими страстными ночами и неожиданными открытиями. Сестры убедились, что автор «Трактатов о телесных наслаждений» ввела жительниц Темискиры в величайшее заблуждение, выдав недостоверную информацию. Как я и говорил, ей просто не везло с мужчинами. Алекса, с присущей ей пытливостью, каждый раз находила в трактатах Клио очередное сомнительное утверждение и требовала моего участия в его практической проверке. Теперь, обладая новым опытом, она стала воспринимать древние тексты с изрядной долей скепсиса и иронии. Артемида, не желая оставлять меня наедине с младшей сестрой, неизменно принимала участие во всех затеянных Алексой экспериментах. «Ты — ненасытный зверь! Если за тобой не следить, ты можешь погубить ее!»- заявила она на второй день, и с тех пор каждую ночь мы с ней сходимся в знойном изматывающем поединке. К слову, ни в одном из этих «сражений» ей так и не удалось одержать победу. Алекса же, в отличие от сестры, к триумфу не стремилась. Ее интересовал сам процесс и та критика, которую она теперь могла высказать Клио, опираясь на личный опыт. Более того, она всерьез загорелась идеей полностью переписать все двенадцать томов «Трактатов», утверждая, что в них «слишком много лжи и предвзятости». Честно говоря, я начинал опасаться, что в результате наших ночных «исследований» Алекса создаст не просто исправленную версию, а нечто вроде «Темискирской Камасутры» — подробного руководства с иллюстрациями и доскональным описанием поз и приемов, дарящих женщине наибольшее удовольствие. Хранительница библиотеки была очень счастлива и совсем этого не скрывала, в отличие от ее сестры, которой было сложновато признать вслух свои чувства. Но ее действия говорили сами за себя: она больше не прятала от меня глаза, не грубила, хоть и продолжала по привычке бурчать. В постели она отдавала всю себя, как будто это последний секс в ее жизни. Иногда я ловил на себе ее мечтательно-задумчивый взгляд, от которого внутри разливалось тепло. -По сценарию Чак хотел совершить самоубийство, но не стал этого делать.- Персефона перелистнула очередную страницу сценария, изучением которого была занята с самого утра.- У меня сложилось ощущение, что он не сделал этого из-за мяча. Или я ошибаюсь?- подняла она на меня вопросительный взгляд. -Ты все правильно поняла,- кивнул я.- Мяч действительно сыграл в этом не последнюю роль. Чак провел на острове больше четырех лет, и за это время в его голове не раз возникали мрачные мысли. Куин был его единственным собеседником, поэтому он поделился с ним своим намерением. Мяч в ответ предложил провести сначала репетицию, которая, к счастью, закончилась полным провалом. Перепуганный Чак раз и навсегда отказался от игры со смертью. -Но мяч не живой,- заключила Персефона, немного поразмыслив.- Это всего лишь предмет. Чак сам решил проверить свою конструкцию, подвесив на петлю деревянный манекен. Выходит, он сам себя спас. -Так ли это на самом деле?- мягко возразил я.- А если бы у него не было того, кому можно было бы высказаться, проговорить вслух свой чудовищный замысел, додумался бы он до проверки? Или, может, он вовсе не хотел умирать, а потому инстинктивно придумал этот тест? Почему он не хотел умирать? Возможно, потому что Куин, пусть и воображаемый, давал ему то, без чего не выжить даже самому стойкому человеку, — ощущение, что он не один. -Абсурд!- фыркнула амазонка.- То, что он выдумал себе друга для душевных бесед, не меняет того факта, что он находится на острове один! Он сам по себе, и проблемы, все до единого, решать тоже только ему! -Да, формально ты права,- согласился я.- Но в том-то и дело: вместо того чтобы копить отчаяние и безысходность в себе, Чак выговаривает их мячу. Он сбрасывает груз тревоги, страха, одиночества, а Куин терпеливо выслушивает и дает ему советы. Да, если рассуждать логически, эти советы Чак дает себе сам. Но разве не так устроена человеческая психика? Мы часто не способны трезво оценить свои проблемы, потому что находимся внутри них, а посторонний человек, не вовлеченный в ситуацию, видит их со стороны и может предложить разумный выход. Персефона с задумчивым видом подняла с песка мяч, повертела его в руках, всматриваясь в нарисованное кровью лицо. -Ты хочешь сказать, что Чак через мяч смотрит на себя со стороны и таким образом находит правильные ответы? -Мяч — это не просто мяч, через который Чак смотрит на себя. Мяч — это друг. Каждый нуждается в понимающем и поддерживающем существе рядом. Если бы Чак был не на острове, его одиночество разделил бы не мяч, а живой человек. -Он что, мог бы быть одиноким и вне острова?- посмотрела она на меня с некоторым недоверием. -Можно быть одиноким и посреди шумного города, в самой гуще толпы, в любой точке мира,- ответил я, глядя, как тонущее в океане солнце золотит ее удивленное лицо.- Одиночество — это ведь не про отрезанность от внешнего мира, это про изоляцию души, когда не с кем поделиться переживаниями и самыми сокровенными мыслями, не боясь при этом быть обсмеянным или непонятым. Когда ты носишь в себе сожаления и всю боль, потому что боишься осуждения. Когда нет рядом никого, кто мог бы унять бурю в твоей душе одним только своим присутствием. Знаешь,- продолжил я, под пристальным взглядом ее серых глаз,- это истинное счастье — иметь рядом такого человека, прямо как заранее знать, что выиграешь все битвы. Я улыбнулся и решил подытожить сказанное: -К чему мы пришли? Иногда, чтобы отпустить ужасную, навязчивую мысль, например такую, какая была у Чака, необходимо проговорить ее вслух. Лучше, конечно, если тебя услышит живой человек, которому ты можешь доверять. Но если вокруг только волны и крики чаек, тогда ты хотя бы услышишь сама себя. Ее грудь медленно поднялась и опустилась в глубоком, почти болезненном вздохе. Я видел, как мои слова находят отклик где-то в глубине ее существа, не как философская концепция, а как откровение, касающееся лично ее. Возможно, она нашла в сценарии «Изгоя» слишком знакомые параллели. Как и Чак, она стояла на краю, пусть не физического, но морального обрыва. Как и он, она пыталась совершить нечто ужасное — предать сестер. Она продолжала жить с этой гнетущей мыслью, но сегодня, сейчас, услышав меня, она, кажется, разобралась, как ей с этим быть. -Съемки закончены?- вдруг вырвалось у нее. -Куда-то торопишься? -Я устала. Хочу домой. Поспать,- она сунула волейбольный мяч мне в руку, и быстро зашагала прочь, оставляя за собой шлейф недосказанности. Это была плохая ложь, и для ее разоблачения мне даже не требовалась интуиция. Да, она выглядела подавленной, но никак не изможденной. Поспать? Серьезно? Любая амазонка могла неделями обходиться без сна. Артемида и Алекса не дадут соврать. Нет, Персефона отправилась не в постель, она шла к туда, где могла наконец выкрикнуть всё, что копилось внутри, где могла выпустить демонов, которые грызли ее душу. Все эти дни я сознательно не навязывал ей своего мнения, не давил, не торопил. Я просто был рядом, как тот самый мяч Куин, готовый слушать и не осуждать. Наконец пришло время поставить точку в этой долгой истории, которая только благодаря истребителям, взорвавшим мой частный самолет, не закончилась на трагической ноте. *** Персефона спустилась в темницу к Аресу. Она не была здесь с тех самых пор, как королева наказала ей следовать за Алексом и помогать тому в съемках фильма и в проведении фестивалей. Амазонка остановилась перед массивной дверью. Без колебаний откинула засов и резко распахнула окошко, впуская узкую полосу света в мрачное обиталище Бога Войны. -Ты пришла,- придавая голосу мягкость, Арес не смог скрыть недовольство.- Тебя давно не было, я начал беспокоиться. Где ты была? Без тебя мне пришлось очень тяжело. Персефона молчала. -В чем дело?- Арес встал, звякнув цепью на лодыжке.- Нас раскрыли? Тишина. -Персефона!- его голос стал резче.- Куда ты пропала? -Королева дала мне задание,- наконец ответила она, и ее холодный тон заставил Ареса нахмуриться. -Она знает? -Знает — что?- Персефона слегка склонила голову и равнодушно продолжила:- Что ты обольстил свою надзирательницу и хотел использовать ее, чтобы выбраться из заточения? Бог Войны почувствовал, что амазонка перед ним изменилась. Та глупая девчушка, жаждущая любви, куда-то исчезла, а перед ним стояла холодная воительница Темискиры. -Милая,- он сделал шаг к двери. Цепь натянулась.- Мы же обсуждали это. Я люблю тебя, но в этой клетке я не могу… Голос его оборвался, когда он наконец разглядел ее лицо в тусклом свете факелов. Правый глаз Персефоны, ослепший после удара минотавра, смотрел на него ясным пронзительным взором. Мутная пелена исчезла, пересекавший веко глубокий шрам пропал без следа, будто его и не было. Арес не мог в это поверить. Минотавр был наделен его магией, а потому глаз амазонки никак нельзя было вылечить. Только он или другой бог Олимпа мог исцелить девушку, но ему не верилось, что кто-то из его родных спустился бы на Темискиру ради того, чтобы вернуть зрение одной-единственной амазонке. -Твой правый глаз здоров?- холодно проговорил он, точно не был рад, что девушка излечилась. Персефона это почувствовала. В груди что-то болезненно сжалось, а затем разлилось жгучей волной отвращения. -Да, я снова вижу,- ответила она, с усилием сохраняя ровный тон. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони.- Но я пришла не для демонстрации своего исцеления. -Я не понимаю. -Ты воспользовался моей слабостью,- ее голос дрогнул, но она продолжила:- Я жаждала любви, и ты щедро одаривал меня пустыми обещаниями. Не скажу, что ты меня обманул, потому что я всегда знала, что ты врешь мне, но я всегда хоронила эти сомнения глубоко в себе и пыталась об этом не думать. Я лишь надеялась… Не знаю, на что я надеялась,- горькая усмешка искривила ее губы.- Я ведь понимала, что мне не стоило в тебя влюбляться, не стоило слушать твои сладкие речи и уж тем более принимать их за истину. Но сердцу не прикажешь, даже если умом всё понимаешь. -Милая, мы через многое прошли,- в голосе Ареса прозвучала тревожная нота: пять тысяч лет кропотливой работы могли рухнуть в одно мгновение.- Мы были вместе все эти тысячелетия! Я открылся тебе! Ты знаешь обо мне больше кого бы то ни было! Неужели ты и вправду не веришь в свою любовь ко мне и в мою любовь к тебе? Ты для меня значишь всё! Да, я хочу выбраться из этой темницы и из этого острова, но я хочу сделать это вместе с тобой! Без тебя всё это теряет смысл! Персефону прошиб озноб от слов Ареса, и она обняла себя за плечи. Мужчина перед ней вновь пытался добраться до ее сердца, и на мгновение она даже дала слабину. -Нет,- тихо проговорила она, а затем сорвалась на крик:- Нет! Ты врешь! Снова и снова манипулируешь мной! Но больше это не сработает! Лицо Ареса исказилось. -Что с тобой случилось? Мы можем всё решить, милая, только расскажи мне,- сквозь зубы процедил он, с трудом сдерживая ярость. Внутри него бушевала паника: вековой план рушился на глазах, и он даже не понимал почему. Пять тысяч лет терпения, расчетов, унижений — и всё летит в Тартар буквально в последний момент! -Говори!- громоподобный рев Бога Войны сотряс стены темницы. -Позволь я всё расскажу,- раздался спокойный, твердый голос за спиной Персефоны. Она обернулась. На ступенях, окутанный мягким светом факелов, стоял Алекс. -Ты?!- гневно процедил Арес, который начал понимать, кто стал причиной изменений в Персефоне.